Белая Лилия

Глава 14.4 Танец перед рассветом

Я услышала… кукушку.

Один короткий крик, за ним второй. Сердце ухнуло в грудь. Он здесь. Гриша.

Я поднялась на ноги. Мои пальцы дрожали, но я заставила себя быть собранной. Осмотрела комнату — всё было готово. Сверток с вещами, перчатки, пояс. Осталось сделать последнее… последнее, что я могла.

Я прокралась в комнату матери. Там, среди флаконов и шелков, я оставила письмо. Не с упрёками — с правдой. Простой и ясной. Я любила её… но я не могла быть ею.

Затем — кабинет отца. На краешке его рабочего стола — ещё одно письмо. Тихое «прости», написанное между строк. За то, что я нарушаю их мечты, чтобы исполнить свою.

И, наконец, я остановилась у дверей Левушки. Он спал, свернувшись калачиком, как всегда. Я подошла к кровати и поцеловала его в лоб.

—Наташа?.. — сонно прошептал он, приоткрыв глаза. — Что ты тут делаешь?

Я улыбнулась сквозь слёзы.

—Пришла… попрощаться.

—Куда? — пробормотал он, зевая. — Куда ты идёшь?

—Навстречу мечте.

Он кивнул, будто понял.

—Иди. Только… будь счастливой, хорошо?

Он снова уснул, а я долго стояла, глядя на его лицо. Мне нужно было это благословение.

Вернувшись в комнату, я открыла окно настежь. Прохладный ночной воздух ударил в лицо. На подоконнике в своей клетке радостно пела канарейка. Последняя пленница в этом доме.

Я открыла дверцу.

—Вперёд, к свободе, — прошептала я.

Птичка колебалась лишь миг — и вспорхнула, взмыла в воздух, унеслась в тьму, растворяясь в порывах ветра.

Я тоже была готова. Готова вспорхнуть. Последний взгляд на комнату — на отражение себя в зеркале, на детские игрушки на комоде, на пустой стул у стола. Всё позади.

—Вперёд к свободе, — повторила я, будто обряд.

Схватив вещи, я выпрыгнула в окно и мягко приземлилась на землю. Впереди — ночь, сад, шёпот деревьев и… он. Григорий.

Я проскочила в сад — и на мгновение замерла, вглядываясь в темноту.

Он вышел из тени деревьев, словно вырос из самой ночи. Высокий, решительный, с напряжённым лицом. В следующее мгновение его руки обвили меня, сжали крепко, будто боялся, что я — мираж, растаявший от прикосновения.

— Ты пришла… — выдохнул он.

Но я не ответила — лишь подняла лицо, и тогда он поцеловал меня. По-настоящему. Нежно, неторопливо, но с такой силой, будто за этот один миг хотел сказать всё, что копилось в сердце. Я закрыла глаза и утонула в этом поцелуе — долгожданном, родном, настоящем.

Когда он отпрянул, в глазах его горел огонь.

— Я… я боялся, — признался он тихо. — Когда увидел Ордынцева входящим в дом — мне показалось, всё пропало. Я думал, ты не придёшь… что они тебя остановили.

Я коснулась его щеки.

— Я почти не пришла… Но… — я улыбнулась, — бабушка Агафья сказала мне, что моя судьба — седло. А я не готова променять его ни на какой покой. Даже на золотую клетку.

Он рассмеялся — негромко, облегчённо. Снова прижал меня к себе, а потом взял за руку и повёл по тропинке, укрытой ночной тенью.

Мы добрались до конюшни. Всё было так, как я написала в письме. Смена караула, слепая зона, отпертая калитка… Лилия тихо ржала в загоне, будто узнав меня.

Мы быстро оседлали её. Гриша взял поводья, и я, глядя на родной дом, в последний раз, почувствовала, как сердце замирает. Словно оно прощалось — с девочкой, которой я была.

—Готова? — спросил он.

Я кивнула.

—Всегда была.

И мы выехали — в ночь, в свободу, в наше завтра.

На опушке леса, в серебристом сиянии луны, нас встретили неожиданные знакомые.

Из темноты вышел Михаил, потирая руки от прохлады, а следом за ним показался Батыр — повзрослевший, крепкий мальчишка, в чьих глазах всё ещё сверкала прежняя решимость.

Он спрыгнул с пони и, не сказав ни слова, бросился ко мне. Я, соскочив с Лилии, подхватила его в объятия — тёплого, родного, дорогого.

— Ты подрос… — улыбнулась я. — И потяжелел, шалун.

— Я ел кашу! — гордо ответил он и прижался к ней крепче.

— С тобой хорошо обращались? — спросила я, вглядываясь в его лицо.

—Лучше некуда, — ответил мальчик. — Михаил научил меня стрелять! И не только.

—Вот именно, — подал голос Гриша, отводя взгляд и хмурясь. — Эти два остолопа увязались за мной. Сказали, по-другому нельзя. Всю романтику испортили.

—Остолоп сам! — не растерялся Михаил, бросив в него огрызком яблока. — Эту юную наивную леди я не доверю волку в овечьей шкуре. Так что буду ехать с вами — голосом разума. А Батыра, ясное дело, одного не оставим.

Гриша фыркнул, Батыр согласно кивнул, я засмеялась. И впервые за долгое время — по-настоящему.

— Ну что ж, — проговорила я, — значит, нас четверо. Вчетвером и поедем.