Белая пелена

Глава первая. Узник замка Дайо

Мне часто снится снег. Холодный колючий снег, осыпающийся старой побелкой с неприветливых серых небес.

В моем сне всегда царит тишина. Застыли в немом укоре горы. Молчит бесстрастное небо. Навеки стихли, оборвавшись, голоса тех, кого я называл друзьями. Даже ветер успокоился, замер, прервав на мгновение вечный бег. Только отголоски крика еще звучат эхом в ушах.

— Эльза!..

Моего крика. Я помню, она не ответит. Помню бледное припорошенное снегом лицо. Широко распахнутые глаза, в которых отражаются низкие траурные тучи. Алое пламя разметавшихся в беспорядке волос — единственное яркое пятно во внезапно выцветшем мире.

Странно. Зачем память тому, кто давно мертв? Надежно похоронен в хрустальной могиле два на два метра. Сколько я уже жду, когда призраки наконец смилуются и заберут мою проклятую душу? Не знаю. Время остановилось.

Здесь тоже тихо, как и должно быть на кладбище. Лишь изредка властвующее в этом месте безмолвие нарушается появлением новых обитателей. Поначалу все шумят: чего-то требуют, буянят, задираются с охраной, бессмысленно мечутся, словно звери в клетках, отчаянно придумывают планы побега, которым не суждено сбыться… Безумцы! Они не осознают: тем, кто угодил в надежные застенки замка Дайо, не спастись. Со временем узники успокаиваются — одиночная камера хорошо учит смирению. И тогда возвращается привычная тишина.

Дайо. Мрачный замок, грозно возвышающийся на скалистом берегу Холодного моря. Крепость-тюрьма для магов, приговоренных Верховным Советом[1] к пожизненному заключению. Сюда привозят самых отъявленных негодяев: главарей мятежников — честолюбивых предателей, пошедших против королевства и короны; безумных ученых, жаждущих запретных знаний и готовых ради них преступить любые законы — государства, разума, совести; возомнивших себя высшими существами отступников из темномагических гильдий[2].

Подходящее место для убийцы, призвавшего Белую пелену.

— Молчишь? — напротив моей камеры остановился господин старший надзиратель Битч, недвусмысленно поигрывая энергетическим жезлом. — Какая жалость! А ведь мы так мило побеседовали в прошлый раз.

Безопасней всего не обращать внимания, не шевелиться. Скоро тюремщику надоест тратить слова впустую, и он уйдет искать другую, более податливую жертву.

— Ну же, развлеки меня, Ирбис! Праздники скоро. Что ты приготовил для доброго дядюшки Битча? Танец? Песенку? Споешь мне, а, Ирбис?

Порой кажется, что тюремный надзиратель — особый вид, который специально выводят в лабораториях гильдии созидания. Откуда еще могут появиться на свет настолько недалекие, злобные, упивающиеся доставшимися им крохами власти существа, как ушедший на пенсию господин Ио и сменивший его на посту господин Битч?

Я уткнулся лбом в колени, закрыл глаза, не желая видеть надоевшее до отвращения жабье лицо, размытое серо-голубой гранью камеры-кристалла. Скрипучий голос ввинчивался в уши, мешая вернуться в повторяющийся раз за разом сон.

— Смотри на меня, ублюдок, когда я с тобой говорю!

— Ис..чезни.

Даже сквозь сомкнутые веки я видел, как вспыхнуло, коснувшись стены, навершие жезла, а в следующее мгновение каждая клеточка тела взорвалась невыносимой, выворачивающей наизнанку болью.

— Норов решил проявить, мерзавец? Забыл прошлый урок? Так я напомню! Я тебя научу покорности!

Второй разряд оказался сильнее и продолжительнее первого. Горло перехватило, мешая не то, что закричать, вдохнуть. Внутри и вокруг бушевал огонь, обжигающий и беспощадный, жалящий кожу, плавящий кости, вцепившийся в добычу стаей голодных псов. Не сбежать. Не спрятаться. Не...

Все закончилось — спустя несколько секунд или вечность. Не пытаясь подняться, я жадно хватал искусанными губами мертвый воздух. Кристальный пол холодил прижатую к нему щеку и бок.

Эльза! Прости меня. Там, на склоне Сильверритского хребта, я даже не понимал, каково тебе приходится.

— Снова молчишь, Ирбис? — в голосе надзирателя звучала откровенная издевка. Я с невольным страхом следил за его руками, небрежно вертящими потухший на время жезл. — Язык проглотил? Дерзить-то, небось, расхотелось.

Напрягся, ожидая продолжение экзекуции. Господин Битч никогда не ограничивался одним ударом и, к моему глубокому сожалению, был слишком осторожен, чтобы убить заключенного, даже срывая на нем дурное настроение.

— Господин Битч, посетители!

Меня спасло появление второго помощника старшего надзирателя. Тюремщик досадливо сплюнул, засунул жезл за пояс.

— Повезло тебе сегодня, Ирбис. Но ничего, не расстраивайся. Нам еще удастся от души пообщаться.

Сгорбленная фигура в казённой форме удалялась, растворяясь в окутывающей сознание тьме. Не сопротивляясь, я скользнул навстречу раскрывшему объятия беспамятству. Хорошо бы, мне приснилось лето.

Мгновение покоя промелькнуло слишком быстро. Из обморока меня выдернул все тот же скрипучий самодовольный голос.

— Проходите, господа. В этой камере его и держим. Сами понимаете, за здешними выродками глаз да глаз нужен. Порядок и дисциплина — основа всего. Дисциплина и порядок. У нас с этим строго.

Люди редко навещают меня. Еще реже от них стоит ждать чего-то хорошего. Что могло потребоваться от мертвеца влиятельным господам, перед которыми лебезит старший надзиратель Битч?