Белая пелена

Глава вторая. Остров детей

Шел четвертый год правления богоизбранного императора Нитона и'Сэ. То ли в день коронации Небеса отвлеклись на иное, несомненно, важное дело и попросту проигнорировали сие знаменательное событие, то ли работали спустя рукава, то ли нарочно послали кару за грехи людского рода, но волею судеб во главе страны оказался человек слабохарактерный и неприспособленный к правлению.
Империя медленно, но верно приходила в упадок. Столица, утопавшая в фальшивой роскоши балов и наполненная шепотом льстивых уверений, не замечала приближения конца, в то время как на окраинах единолично и полновластно воцарилась разруха.
На некогда плодородных землях южных провинций свирепствовали голод, болезни и работорговцы. Промышляли набегами на обнищавшие селения кочевники-язычники соседнего ханства, почувствовавшие слабину оборонительных кордонов. Не отставали разбойничьи ватаги, частью состоявшие из дезертировавших солдат пограничных крепостей, частью из бывших крестьян, озлобленных безысходностью, поддавшихся глубинному животному инстинкту — инстинкту выживания. Особой жесткостью отличались наемничьи отряды, получавшие приказы от неких, не желающих раскрывать имен, аристократов из столицы — эти действовали четко и продуманно, преследовали одним им известные цели и убирали всех свидетелей.
Ей едва исполнилось семь, когда она очутилась на Острове. Пара дюжин полукруглых домов из обожженной глины, грязно-желтого цвета, без окон и с единственной дверью, напоминали черепаший выводок, прилегший отдохнуть на узкой полоске расчищенной земли между берегом и деревьями. Тропический лес, мрачный и чуждый, подступал вплотную к поселению, по ночам пугая таинственными шорохами и вскриками-взвизгами невидимых птиц, звучащими прямо за тонкими стенами.
Голоса леса, однако, вызывали у девочки оторопь лишь поначалу. Опасности они не представляли. На Острове не водилось крупных хищников, а плоды большинства растений оказались съедобными и, на удивление, вкусными.
Также быстро перестала пугать ее и непогода. Пусть исчерканная змеями молний хмарь и отзывалась первобытной дрожью в нутре, шторма, часто громыхавшие зимними месяцами, были безвредны и даже полезны. С началом ливня поселок обрастал диковинной грибницей из бочонков, котелков, кувшинов, мисок, чашек — всего, что могло послужить для сбора пресной воды. На Острове существовал и свой источник — солоноватый родник на дальнем краю леса, у самых скал, занимавших большую часть территории.
Шторм был безликой стихийной силой, как и Океан — внушающей трепет, но безразличной к людям: главное, вовремя убраться с пути. В погожие дни Океан чудился ей дремлющим зверем, и девочка часто любовалась на блики, пляшущие по поверхности лениво накатывающих на берег волн. А от буйства разъяренной морской стихии защищали окружающие бухту утесы и рифы.
Настоящий Ужас крылся в пещерах.
В душных и влажных недрах земли, в непроглядной тьме жил Демон. Днем он крепко спал, и дети рисковали зайти на верхние ярусы в поисках мутных серо-голубых кристаллов. Едва дыша от страха и ступая как можно тише, она часами бродила по изученному до последнего сталактита лабиринту, освещая путь тусклой масляной лампой и вслушиваясь в приглушенное эхо шагов, шуршащее под низко нависшими сводами.
Чтобы не попасться Демону, следовало соблюдать два правила: не заходить глубоко и всегда возвращаться в поселок до заката. Чтобы найти заветный камешек, нужно было помнить еще одно — постоянно представлять искомое сокровище, и тогда оно странным образом обнаруживалось даже в знакомых, сотню раз исхоженных залах.
Откуда брались кристаллы, девочка, наоборот, предпочитала не думать. У нее хорошо получалось «материализовывать» — чудное слово она подслушала из разговора людей, привезших ее на Остров, — и юная искательница почти никогда не возвращалась с пустыми руками.
Кристаллы назывались к ее недоумению — разве обитатели Бездны способны плакать? — «слезами демона» и очень ценились взрослыми. Взрослые на Острове не жили. Шестеро наемников приплывали незадолго до заката с другого берега (в ясные солнечные дни девочке иногда удавалось увидеть город, смазанный струящейся над волнами дымкой). Летом они появлялись раз в семь дней, зимой, с наступлением сезона штормов, не баловавшего хорошей погодой, реже.
Сердитые и неразговорчивые, мужчины привозили еду, одежду, лекарства, свечи, веревки и другие необходимые в быту мелочи, иногда — новых ребят, зареванных, дрожащих от холода и страха; грузили в лодки кристаллы и отправлялись в обратный путь.
Но перед отплытием выбирали кого-то из детей и отводили в дальние гроты. Возвращались одни, еще более злые и раздраженные, чем по прибытию, и резкими размашистыми гребками весел гнали лодки на яркую звезду маяка, быстро растворяясь в сгущавшейся над волнами тьме. Забранных ребят в поселке больше никогда не видели, а «слезы» наутро встречались гораздо чаще.
Исчерканное перьями облаков небо и солнце, куском масла падающее в водную гладь, рождали в юной душе недовольство и страх. Завтра исход семидневья, погода ясная, а значит, Демону выберут новую жертву.
Девочка опомнилась, подняла с земли тяжелый котелок с родниковой водой и пошла к поселку — время стремилось к ужину. На душе скребли кошки: не спасал ни теплый песок, приятно гревший босые ступни, ни успокаивающий шепот Океана — она, надеясь отвлечься, специально выбрала сегодня длинную, идущую по пляжу дорогу.
Свернув к поселку, девочка услышала сдавленные всхлипывания, доносящиеся из разросшегося вдоль тропинки мирта. Ориентируясь на звук, она полезла в кусты и почти сразу же увидела белобрысую макушку, принадлежащую шестилетней Лине. Зареванную мордашку кроха спрятала в колени, плечи сотрясались от беззвучных рыданий.
Дети, особенно младшие, часто плакали на Острове: пугаясь раскатов грома и звуков ночного леса, липкой тьмы пещер и мрачной раздражительности взрослых, видевшихся чудовищами едва ли не страшнее Демона. Ревели, тоскуя по маме с папой, игрушкам и утраченному дому; скулили, занозив палец при сборе хвороста или разбив лоб о незамеченный выступ. Остальные дети плакали, изредка всхлипывали даже старшие, если думали, что их не видят.
Она никогда.
Боль можно терпеть. Слезы не спасут от Демона и заточивших ее на Острове людей, как не защитили деревню. Дом сгорел, семью убили — она знала, и это знание выжгло все чувства, что сирота испытывала к родным, отобрало саму возможность горевать и… беззаботно предаваться веселью.
Отныне значение имела одна-единственная цель. Девочка решила, что станет сильной. И выживет.
— Эй, почему ты плачешь? — она осторожно потрясла близняшку за плечо, наклонилась ниже, чтобы разобрать невнятное бормотание. — Тише-тише. Все хорошо. Где болит?
— Меня отдадут Демону, меня отдадут Демону, — всхлипывая, повторяла Лина. — Я не нашла ни одного камешка, и Катра сказала, что теперь меня отдадут Демону!
Катра была из тех вредных девчонок, которые вечно выделываются и тянут одеяло на себя. Бросить вызов Тьене, считающейся негласной главой поселения, ей не хватало смелости. Еще бы! Тьена ведь за дело и в лоб может дать, а остальные поддержат — старшую на Острове уважали. А потому Катра пакостила по мелочам, исподтишка издеваясь над малышами.
— Держи и больше не плачь, — девочка без капли сомнений достала из кулька на шее один из заветных кристаллов, протянула Лине.
— Это же твой, — близняшка нерешительно взяла подарок.
— У меня еще много, — невесело улыбнулась она, беря малышку за руку. — Пойдем, а то Тьена будет ворчать.
Настроение испортилось окончательно. Не сегодня, так в следующих раз, не Лину, так ее сестру Лику, или боящуюся темноты Уту, или Орена, что вечно набивает синяки на ровной тропке, или еще кого-нибудь отведут к Демону. Или даже ее саму. О последнем варианте девочка запретила себе думать. Она выживет. И станет сильной. И тогда однажды защитит всех.
В центре поселения радостно взвивались костры: в хорошую погоду готовили на улице. Вокруг огня суетились старшие девчонки и ребята: кто-то мыл и чистил овощи, иные тащили хворост, третьи приглядывали за похлебкой. Руководила готовкой бойкая чернявая девица лет двенадцати с коротко обрезанными волосами.
— Тебя только за смертью посылать, Рыжая, — недовольно пробурчала Тьена, выхватывая у пришедшей котелок и тут же передавая ее пухленькой помощнице Велене. — Рыбу чистить умеешь? — едва дождавшись кивка, она махнула рукой в сторону белобрысого мальчишки, сидевшего на бревне поодаль. — Помоги Агито, будь другом.
И отвернулась, занятая новым делом. В этом была вся Тьена — резкая, стремительная, как ураган, успевавшая везде и всюду.
Рыжая потерла оттянутую тяжелым котелком руку, решив, что расскажет о выходке Катры позже, и направилась к бревну, где вихрастый мальчишка на пару лет старше неловко тщился соскрести с большущей рыбины чешую. Хвост второй безвольно свисал из ушата с водой.
Агито попал на остров неделю назад, и она ничего не знала о нем, кроме имени: поначалу все замыкались, присматривались, вели себя настороженно и нелюдимо. Их не трогали. Малышня оттаивала на второй-третий день, включалась в игры и повседневные дела. Старшим обычно требовалось больше времени.
Рыжая вздохнула: опять Тьена бессовестно свалила на нее заботу о новеньком. Пусть бы Кит разбирался, в конце концов, они оба мальчишки!
И о чем же говорить с неумехой, который так издевается над рыбой!
— Дай, — протянула руку за ножом. — Покажу, как правильно!
Агито поднял на нее взгляд. Глаза у него были серые, спокойные, внимательные. Дружелюбно улыбнулся. Улыбка тоже вышла спокойная и не глупая, в отличие от раздражающих ухмылок большинства мальчишек.
— Привет! — он с готовностью подвинулся, освобождая ей место.
— Откуда взял?
Рыжая принялась за дело. Агито заинтересованно и уважительно следил за ее пальцами, ловко управляющимися с ножом.
— Поймал, — он пожал плечами. Мальчишка считал улов не заслуживающим внимания пустяком и посему недоумевал по поводу восхищения и удивления окружающих. — Мы с отцом на рыбалку частенько ходили, вот и научился. Здесь удачное место, косяки к самому берегу подплывают — греться.
— Ловить умеешь, а чистить нет.
Девочка не удержалась, чтобы не поддразнить. Взгляд мальчишки поблек, губы сжались в тонкую линию, голос выцвел.
— Кухарничала обычно Долли...
— Прости.
Рыжая отвесила себе мысленную оплеуху: вот и поговорили. Семья и прошлое — запретные темы. Слишком грустные с ними связаны воспоминания. Девочка украдкой покосилась на мальчишку, оценивая: будет реветь или нет. Агито повернул голову в ее сторону, неожиданно ловя взгляд, и, лукаво прищурившись, спросил:
— Слушай, а почему все зовут тебя Рыжей?
— Потому что это мое имя, — буркнула, отворачиваясь, она, раздосадованная и смущенная одновременно.
— Больше похоже на собачью кличку.
— Уж какое есть.
Она не помнила своего имени, когда попала на Остров — наверно, оно сгорело вместе с домом. Вечером того же дня Тьена окликнула ее «Эй, рыжая, иди ужинать!», и с тех пор за девочкой закрепилось прозвище.
— А хочешь, я придумаю тебе новое имя? — предложил Агито.
Она растерялась: не поймешь, что на уме у этих мальчишек! Надулась: все бы им дразниться! И... неожиданно заинтересовавшись, согласилась.
— Ну, попробуй.
Он несколько долгих секунд смотрел на линяющее вечернее небо, на вершины скал, окутанные ореолом тающего солнечного света. Улыбнулся.
— Элиз.
Агито опустил взгляд на девочку, оценивая, насколько ей подходит имя. Так перед покупкой вертят новое платье: не мало ли, не коробится.
— Элиз-са.
— Скажешь глупость! Имя точь-в-точь у благородной госпожи, — фыркнула девочка, мысленно повторяя про себя и прислушиваясь к звучанию: Элиз, Элиз-са, Элизса, Элисса. Понимая, что ей все больше и больше по вкусу, но будь она проклята, если сознается. — Нет уж. Побуду пока Рыжей. Тем более все привыкли.