Белая пелена

Глава одиннадцатая. С чистого листа

Жизнь человека — бесконечная цепь мгновений, каждое звено которой есть выбор между тем, что будет, и тем, что могло быть. Принятое однажды решение создает новую реальность, открывает стезю, ведущую в желанное завтра. И одновременно стирает прочие дороги и бесконечное множество других отвергнутых завтр. Стирает часто безвозвратно.

Ей казалось, что люди на развилке излишне колеблются. Неуловимый журавль или пресловутая синица, стабильность или риск — за этими вариантами скрывается обычный страх. Человек боится упустить шанс и навсегда увязнуть в окружающей трясине. Но не меньше пугает его риск: что если, оторвавшись от привычных берегов, он не добьется желаемого и просто потеряет почву под ногами?
Страх — тьма, способная исказить любой путь.
На самом деле нет плохих или хороших дорог. На вопросы, что задает фатум, не существует правильных или неверных ответов. Однажды сделанный шаг может и должен считаться единственно истинным. Но человеку, столкнувшемуся с последствиями своего выбора, присуще жить сожалениями о минувших днях.
Она тоже не избежала подобной доли, задаваясь вопросом, как бы поступила, окажись в ее власти отмотать время вспять и вернуться в далекий летний вечер, на его приглашение ответить твердое «останься со мной» вместо испуганного «поступай, как хочешь». И каждый раз вспоминала, что нынешняя она и прошлая — две отдельных личности, связанных изменившей их цепью событий. Но прошлая была, пожалуй, лучше… честнее.

***

— Любишь бульварные романы?
Женщина вздрогнула, растерянно огляделась, пробуждаясь от затянувшейся дремы. Щепа в камине догорела, под слоем золы едва тлели остывающие угли. В серых сумерках предметы утрачивали четкость, весомость — сон, не желая отпускать, вторгался в реальность.
Бросая ему вызов, окна слабо мерцали. Свет, проникающий сквозь мутное, залепленное снегом стекло, с каждой минутой становился ярче. Ночь приближалась к исходу.
Женщина поежилась, осознавая, что в комнате похолодало. Крепче сжала пальцы, ощущая под ними твердый край обложки. Сосредоточилась на этом чувстве, возвращаясь к реальности и обретая привычное самообладание.
Сегодня, впервые за долгое время, Лигне удалось застать ее врасплох.
— Десять лет выпуска, — парировала она. — Полтысячи изданий, около полусотни основных персонажей, каждый со своей историей и взглядом на вещи, в три раза больше эпизодических героев. То, что начиналось как легкомысленная новелла, давно превратилось в целый мир.
— Да-да! Несчастная любовь Элиссы Рыжей и Агито-как-его-там, — собеседник театрально закатил глаза. — От розовых сопель хочется блевать. Он героически взял вину за бунт и превратился в демона; девчонка испугалась, удрала и выучилась на его врага; но он принял ее, а трусишка даже не подумала вмешаться, когда нашего отважного парня арестовывала имперская стража. Напомни, что было дальше? Кажется, она по глупости угодила в плен к темной гильдии, он вырвался из тюрьмы и спас подружку, а потом вмешались ее приятели, и ему пришлось скрыться… возможно, еще лет через десять эти двое наконец-то поцелуются, если, конечно, второсортная газетенка не загнется раньше.
Он прекратил кривляться, задумчиво повторил.
— Значит, нравятся дешевые любовные романы, — он насмешливо прищурился. — Или причина в том, что эта история до боли похожа на твою?
— От него избавились, — жестко отрезала женщина. — Втихую! Под благовидным предлогом отправили туда, откуда не возвращаются! Если бы я только раньше решилась… Трусы, испугавшиеся непонятной им силы! Убийцы!
— А скольких сгубила ты, назвавшаяся его именем, мстя за его смерть? Или тебе больше нравится имя, что дал Гитеас? Эл…
— Не смей!
В комнате воцарилась неуютная тишина. Вскочившая женщина тяжело дышала. Щеки раскраснелись. Глаза блестели. Грудь в декольте колыхалась. Удивительно, но гнев придавал ей очарование: вероятно, тем, что оживлял давно скрывшееся за маской безучастия лицо.
Пару раз она хватанула губами воздух, отчеканила.
— Не смей осквернять своими грязными лапами… память о нем.
Собеседник с наигранной обидой осмотрел чисто вымытые ладони. Но демон не был бы демоном, если бы не продолжил ковырять нарыв.
— Теперь понимаю, почему алая девица из твоей истории пожертвовала собой. Искупление. И о чем же ты сожалеешь больше? О гибели Гитеаса или о том, что так и не рассказала ему о своих чувствах?
Женщина уже вернула самообладание.
— Это был сон, — небрежно заметила она. — Просто привидевшаяся пару месяцев назад чушь, которую мне отчего-то захотелось записать.
— А это книга, «просто» пара сотен бумажных страниц, скрепленных вместе, — в ответ оскалился собеседник, выразительно смотря на талмуд, который она стискивала в руках. — Почему же сны и книги вызывают в людях такую бурю эмоций? Не оттого ли, что истончают грань реальности, позволяя человеку соприкоснуться с другими мирами?
Женщина запихнула «Легенды» обратно на полку. Задержалась взглядом на затухающем маятнике, с деланным безразличием заметила.
— Иное словоблудие не стоит бумаги, на которой написано.
— Но есть и труды, что порождали революции. Потрясали до основания существующий миропорядок. Так не глупость ли и лицемерие называть столь могущественный артефакт просто мешаниной древесной стружки и чернил?
Карлик взмахнул неизвестно откуда взявшейся рукописью. Скрепы распались, и листы разлетелись по комнате.
— Значит, говоришь, я сотворила Энтор-Энем? — недоверчиво уточнила собеседница. — Сотворила целый мир?
— А как ты думаешь?
Устилающие пол страницы походили на бумажный снег.
— Допустим, — кивнула она. — Но тогда, если на одно мгновение… на одно безумное мгновение вообразить, что кто-то при свечах, пульсаре, либо ином источнике в теплой комнате за роскошным столом из дуба, в пыльном закутке среди гор хлама, либо даже на коленях под пронизывающим ветром степенно, вдумчиво, основательно, либо на бегу, мимоходом, ловя за хвост ускользающую мысль, пером, магией, иным невообразимым способом вчера, сегодня, завтра — постоянно пишет мою историю. И более того некто третий сочиняет рассказ о моем создателе…
— Ну-ну, продолжай! Обожаю, когда ты занимаешься словоблудием.
Она проигнорировала реплику, не позволяя сбить себя с толку.
— Существует ли абсолютный изначальный Бог, однажды придумавший бесконечное многообразие миров — жизнь, мысли, чувства и поступки от рождения и до смерти? Или мы все одновременно и боги, и герои чужих легенд?
Женщина задумчиво провела по корешку книги.
— Боги? Я бы сказал вернее — дьяволы.
— А велика ли разница, если оба слова нарекают сущность, чья природа неподвластна пониманию человека или, коли мы решили считать эти понятия тождественными, персонажу?
— Бог бескорыстен и милосерден. Дьявол же всегда удовлетворяет свои амбиции. Потакая прихоти, играет эмоциями и моралью, ловя души в сеть слов, — карлик хмыкнул. — А самое забавное, жертвами его махинаций становятся не только сотворённые марионетки, но и равные ему, существующие на той же плоскости реальности, над которыми у него не должно быть власти. Взять, к примеру, автора взволновавшей тебя книжонки. Тот еще манипулятор, если покумекать.
— Что ты имеешь в виду?
— Как полагаешь, можно ли простить убийство? — поинтересовался он вместо ответа. — А убийство ребенка?
Женщина непонимающе приподняла бровь, и собеседник пояснил.
— Лина и Лика, о которых в гильдии Острова предпочли забыть, — карлик задумчиво покосился на полку, и она поспешила заслонить спиной книгу. — Да, Лина и Лика — две бедные крохи, сожженные жестоким мастером Сильва. А еще забавный ученый сверчок — магистр Парвер, если я не путаю. Благая цель, жертва обстоятельств, вынужденная мера, трагическая случайность — раз персонаж симпатичен, читатель этой никчемной книжонки найдет оправдание и простит главному герою то, что тот не простит себе сам. То, что читатель не спустил бы с рук даже родным и друзьям. Двойственность морали пугает, не думаешь?
Листы на полу таяли, испарялись. Предрассветный час коварен, он размывал грань реальности, и от этого действительно становилось неуютно.
— Дьяволы… Кто бы мог подумать, благая сила созидания изначально несет в себе плевела хаоса и страданий, — женщина задумчиво посмотрела на собственные испачканные чернилами пальцы. Въевшиеся в кожу пятна казались кровью. — Если… скольких же я действительно убила?
Карлик поскучнел, словно она сморозила несусветную глупость.
— Гордыня, между прочим, один из смертных грехов. Не слишком ли самонадеянно с твоей стороны брать ответственность за все, что натворил глупый мальчишка? В конце концов, ты лишь инструмент, который история выбрала проводником в этот мир. Ключ, отворивший врата. Но разве ключ отвечает за то, что находится по ту сторону грани?
— Ключ? Но ты сказал…
— Нет, — подчеркнул собеседник. — Это ты сказала.
— Теперь ты предлагаешь мне вспомнить о пресловутой свободе воли, значит? — пробормотала женщина, испытывая слова на вкус, посмотрела на потолок, будто надеясь, что он внезапно растает и позволит увидеть ей своего бога. — А есть ли она вообще или это иллюзия, оставленная марионеткам незримыми кукловодами? И если да, то в какой момент мы приобретаем ее? Когда книга заканчивается, и творец теряет к нам интерес? Раньше? История взрослеет, получает собственный голос, и уже герои начинают диктовать создателю следующие строки?
— И какой же ответ?
— Я не знаю, — она решительно помотала головой. — Но хотела бы посмотреть в глаза тому бумагомарателю, неважно, бог он или дьявол, что пишет мою историю.
— Почему вы, люди, обожаете бросаться из крайности в крайность? — вздохнул карлик. — Уныние тоже, между прочим, считается смертным грехом. Неужто по старой привычке надеешься спихнуть ответственность за собственные поступки на кого-то другого и сбежать? Мол, сочиняла не я и, откуда что взялось, не знаю.
— Спихнуть… ответственность?
Карлик подцепил замерший маятник, отклонил его в сторону и отпустил, заставляя снова раскачиваться. Взмахом фокусника вытащил из воздуха рукопись.
— Хотя бы за «Белую пелену», которой еще вечером ты заслуженно гордилась.
— Она завершена. Чем бы ни являлась — эхом иного мира, игрой воображения изначального бога или моего собственного, откуда бы ни пришла, она завершена. Все! Конец! Больше ничего не будет.
— И тебя устраивает такой финал? — карлик хищно подался вперед. — Неужто еще не догадалась, почему ты всегда выбираешь несчастливые концовки? Почему твои герои погибают?
Вопрос повис в воздухе.
Молчало потухшее пламя в камине. Затаились на полке книги, чьи миры пока ей были неведомы. Маятник безразлично летел от одной точки к другой и обратно. Из глубины трюмо на нее смотрела женщина с серым изможденным лицом. За ее спиной тонула в предрассветных сумерках пустая комната.
Может, это и есть ответ?
Книги отражают реальность. Книги отражаются в реальности, в свою очередь порождая новые отражения. Бесконечный зеркальный лабиринт. А она, получается… одно из кривых зеркал?
Зеркала показывают только то, что уже существует. Никто не способен выйти за границы изведанного. А значит, все будет повторяться снова и снова: преступление и наказание, предательство и раскаяние, встречи и расставания.
Смерть.
Почему она всегда выбирает смерть? Ведь ей известны и другие грани. Жизнь — у Уты и Совейна родились четыре очаровательных малыша. Счастье — как красиво смеялась Искра, кружась в подвенечном платье! Надежда — Катра, утратив всю спесь, продолжала надеяться до последнего… Почему же сама она отбросила эти воспоминания, решила, что те неважны? Каких демонов цепляется за далекий летний вечер, когда они виделись в последний раз? И за то утро, похожее на нынешнее зимнее стылое утро, в которое осознала, что его больше нет?!
Каждое зеркало чуть-чуть, но по-своему искажает изображение. Ключ подходит к определенному замку.
— Какой мастер, такая и история? — собеседник пожал плечами, предоставляя ей самой решать, угадала ли она ответ или нет. Но женщина поняла, что на верном пути. — В таком случае…
Она задержалась взглядом на мятнике. Маятник в зеркальном лабиринте. Из точки «а» в точку «б», от альфы к омеге и обратно — по предопределенному маршруту. Можно остановить его, можно выждать, когда, лишившись хода, прекратив бесполезные метания, гирька повиснет сама. Или наоборот толкнуть посильнее, оборачивая дугу окружностью, возвращаясь к истоку, но уже иным путем.
А еще можно обрезать нить.
Свобода воли, говорите? Сумеет ли она по собственному желанию выбрать финал? Прервать цепь трагедий? Не подчиняясь никому, будь то внутренние демоны или дьявольский бог, найти счастливое завтра?
Или хотя бы позволить достичь его другим?
Решившись, женщина прошла к письменному столу. Без спешки очинила перо, отвернула чернильницу. Расстелила лист.
— Неужели все-таки хочешь попробовать снова?
Лигне заинтересованно склонил голову к плечу, облизнулся. В конце концов, он был демон. А демоны питаются сильными эмоциями. Что им могила, обезлюдевшая сцена, выжженная пустошь, с которых никакого прока? Сожаления — пресная пища, ей не больно-то и наешься.
Гораздо интереснее захлестнуть человека волной утрат, чтобы затем поманить надеждой на спасение, долго с любопытством наблюдать, как тот барахтается, силясь выплыть — и когда до безопасного берега останется один гребок, обрушить его в пропасть отчаяния. И так снова и снова, пока любимая игрушка не сломается.
Она больше не позволит ему забавляться. Не зря же ее когда-то считали укротительницей демонов.
— Я думаю, стоит чуть-чуть задержаться в мире Энтор-Энема.
— Решила-таки спасти мальчишку? А получится?
Неужели подзуживает? Боится, что в последний миг она откажется от игры? И чья это будет игра — его, ее, кого-то третьего? Как угадать, может, она снова попалась в ловушку. Ведь, если подумать, в эту комнату ее привело его приглашению. Да и изначально перо подсунул ей именно Лигне: понимал, не удержится, ведь когда-то на безымянном побережье один глупый парнишка с серебряными глазами слушал сказки не менее наивной рыжеволосой девчонки.
— История, написанная ли, прочитанная до конца, обретает собственную жизнь, помнишь?
Она не ответила, задумчиво глядя на бумагу. Кончик пера щекотал губы. Ей всегда требовалось время, чтобы найти верные слова, которые лягут в основу нового узора, оживят мертвую белизну бумаги.
— Чистой воды дилетантство! — неубедительно возмутился собеседник, когда снежное поле украсили первые строчки. — Нельзя! Абсолютно нельзя! Использовать такой затасканный прием!
— Кто это решил? — саркастически отозвалась она, не отрываясь от письма. — Ты мне сегодня целое утро талдычил, что мир — чья-то мысль, сон, так почему бы не его собственный?