Белая ведьма для Ястреба Севера

Глава 19.

Воздух, густой от дыма очагов, животных и пота забивал нос. Арию грубо подняли под руки, и ее тело, затекшее и онемевшее от страха, пронзила острая боль. Она едва осознавала, что происходит вокруг. Пятки бороздили утоптанную землю, когда Хальдор потащил ее к ярлу. А перед глазами девушки заплясали размытые пятна лиц, искаженных ненавистью. Сквозь оглушающий гул в ушах пробился голос шамана – стальной и не терпящий возражений.

— Она моя пленница! Не тронь ее, пес! Я сам отведу ее в свой дом.

Ярл Торгрим, могучий и гневный, сдвинул свои густые седые брови. Его ладонь сжимала рукоять меча так, что костяшки побелели.

— Моркар, ты вмешиваешься не в свое дело! Защита поселения- моя забота. Она шпионка! И разговоров с ней быть не может! Оставить ее в поселении нельзя. Никто не захочет мириться с ее присутствием. Но и отпустить ее я не могу. Кто знает, кого она позовёт на помощь, дай мы ей свободу. Она видела нас. Она запомнила дорогу к нам. Выход тут только один.

— Я сказал! — шаман резко, почти с яростью, вскинул свой посох, перебивая вождя. Древко с привязанными костями и перьями затряслось в его руке. — Ты забыл, кому обязан тем, что твои дети еще дышат? Кто встал между твоим родом и рабством, когда граф Кифорд требовал рекрутов для своих войн? Кто навел туман на фьорд, когда корабли норманнов были у самых ваших стен? Я! Без меня от этой деревни осталось бы лишь пепелище! Или ты жаждешь испытать на себе гнев тех, кому я служу? Ты думаешь, они простят оскорбление?

Он шагнул к ярлу, и, несмотря на то, что ростом, возрастом и силой они были равны друг другу, казалось, именно Моркар был источником настоящей власти здесь. Торгрим отступил, сдавленно рыкнув, но не посмел больше слова сказать. Его власть была посторенана силе меча, власть шамана – на страхе перед невидимым, и этот страх оказался сильнее.

Шаман развернулся и грубо схватил Арию за руку выше локтя. Его пальцы, длинные, костлявые и невероятно сильные, впились как клещи. Боль пронзила онемевшую руку, заставив ее по-настоящему очнуться. Он потащил ее прочь от площади, и толпа перед ними расступилась, но не молча. Низкий, злой гул сопровождал их. Из толпы выплеснулось проклятие, потом другое. Камень, брошенный чьей-то невидимой рукой, просвистел в дюйме от ее головы и глухо стукнул о бревенчатую стену дома.

И тогда она увидела их. Во всей их неприкрытой, простой ненависти. Женщины с младенцами на руках, их лица были искажены отвращением. Старики, сидевшие на завалинках, плевали в ее сторону. Мужчины, смотрели на нее как на дичь, которую у них отняли. Одна старуха, костлявая, с лицом, высохшим как печеное яблоко, внезапно выскочила вперед и плюнула ей прямо под ноги. Шаман, не замедляя шага, с размаху, без всякого предупреждения, ударил ее древком посоха по голове. Раздался короткий, деревянный щелчок и визгливый вопль старухи. Она осела на землю, схватившись за лицо. Толпа на мгновение затихла, пораженная такой жестокостью, направленной на свою же.

Ария, оглушенная, успела заметить еще и то, как мальчик, лет восьми, с ожесточенным лицом, уже занес руку с комком грязи. Но его руку перехватила сильная рука воина Ульфа. Тот был намного спокойнее других. Он не сказал ни слова, лишь сжал запястье мальчишки, заставив того выбросить грязь, и сурово покачал головой. Его взгляд скользнул по Арии. Девушке на мгновение показалось, что во взгляде этого великана проскользнуло сочувствие. Так ли это или нет, Ария не успела понять. Ее тащили вперед, не давая ни малейшего шанса вырваться.

Шаман, не обращая внимания на ропот, тащил ее дальше, к краю деревни, где стояла его хижина. Она была не больше других, но выглядела мрачнее,с почерневшими стенами от времени и дождей. Крыша из дерна поросла диким луком и одуванчиками. Стены были украшены не резьбой, а странными знаками, выжженными на дереве, и гирляндами из волчьих зубов, высушенных лапок мелких зверьков и пучков черных перьев. От всего сооружения веяло чем-то древним, чуждым и недобрым.

Он толкнул массивную, скрипучую дверь, и они вошли внутрь.

Воздух хижины ударил в нос – густой и тяжелый. Первым делом почувствовался запах сушеных трав – горьковатой полыни, сладковатой мяты, терпкого чабреца. Но под ним сквозили другие ароматы: сырая, холодная земля, будто из-под пола, плесень, воск от свечей и что-то еще – резкое, звериное, отдававшее потом и старыми костями. Свет проникал внутрь скупо, сквозь затянутое бычьим пузырем окошко и из отверстия в крыше, над очагом, где тлели угли, отбрасывая на стены длинные, пляшущие тени.

Сам дом был похож на логово и кладовую одновременно. По стенам тянулись грубые полки, ломившиеся от берестяных туесков, глиняных кувшинов, завязанных пузырей и связок корешков. С потолочных балок свисали гирлянды из неизвестных растений, покрытые пылью и паутиной. В углу грудилась куча каких-то свертков и мехов. На большом столе из неструганого дерева стояли чаши, каменная ступа, несколько пергаментов с непонятными значками и лежали разложенные карты, нарисованные на коре.

Шаман отпустил ее руку, и Ария, не говоря ни слова, отшатнулась, забившись в самый темный угол, где тени были особенно густы. Она прижалась спиной к шершавым, прохладным бревнам, пытаясь слиться с ними, стать незаметной. Дрожь, которую она сдерживала все это время, наконец вырвалась наружу, и ее тело затряслось. Она обхватила себя руками, стараясь унять это предательское биение собственного сердца. Слезы подступали к горлу, но она их глотала, сжимая веки. Плакать здесь, перед ним, было нельзя. Это было бы последним проявлением слабости.

Старик же вел себя так, будто ее не существовало. Он подошел к столу и с раздражением, одним взмахом руки, сбросил на пол несколько свитков и связок трав. Потом взял небольшой глиняный сосуд, грубой работы, и принялся что-то бормотать себе под нос. Его голос был низким, монотонным, слова сливались в нечленораздельный, пугающий поток. Он был полностью погружен в себя, в свои ритуалы.