Белая ведьма прокаженного короля

2

Софья очнулась от прикосновения.

Чьи-то пальцы осторожно, но настойчиво трепали её за плечо, а рядом звучал незнакомый, мягкий женский голос — настойчивый и взволнованный.

— Сафия… Сафия, просыпайся. Солнце уже вошло, дитя.

Слова доходили не сразу, будто сквозь толщу воды. Полусонное сознание зацепилось за имя — за то, как его произнесли. Непривычно. Искажённо. Не её.

Сафия?

Она нахмурилась, пытаясь отмахнуться от назойливого сна. Мысли путались. Внутри поднялось раздражённое недоумение: кто её будит? Зачем? Она живёт одна. Всегда жила одна.

И в следующую секунду это осознание ударило, как холодной водой.

Софья резко открыла глаза.

Над ней склонилось женское лицо — смуглое, с глубокими тёмными глазами, обрамлённое складками светлого восточного тюрбана. Женщина смотрела с явной тревогой и одновременно с почтением, словно боялась разбудить — и всё же не могла не сделать этого.

Софья дёрнулась и приподнялась на локтях.

Первое, что она увидела, — не свой потолок.

Вместо привычной белизны — тёплое дерево, резные балки, тонкие ткани, спускавшиеся вдоль стен. Комната была залита солнечным светом. Окна — высокие, распахнутые настежь — впускали внутрь тёплый, влажный летний ветер, пахнущий пылью, травами и чем-то пряным, незнакомым.

Занавеси медленно колыхались.

Где-то вдали слышались голоса, звон металла, крик птиц.

Это был не Петербург.

Не осень.

Не её квартира.

Сердце ударило слишком быстро.

Софья резко села, чувствуя под пальцами грубоватую ткань простыней. Они были тяжёлыми, плотными, не похожими ни на один материал из её мира. Она опустила взгляд — и замерла.

Руки.

Чужие.

Светлая кожа, тонкие запястья, изящные пальцы без привычных возрастных следов, без вен, без мелких морщин. Она медленно провела ладонью по лицу — и почувствовала не своё. Гладкое. Молодое.

— Сафия… — женщина облегчённо выдохнула. — Ты напугала меня. Я думала, жар снова вернулся.

Софья смотрела на неё, не в силах вымолвить ни слова. Внутри всё сжималось — не от страха даже, а от пугающей, невозможной ясности.

Это был не сон.

Слишком много деталей.

Слишком много ощущений.

Слишком реально.

Солнечный свет, скользящий по полу.

Запахи.

Тепло воздуха.

Чужое имя, которое здесь, очевидно, было её.

Где-то глубоко внутри поднялся холодный, профессионально-чёткий вывод, от которого перехватило дыхание:

Я не дома.

И я — не в своём теле.

А женщина в тюрбане всё ещё смотрела на неё с тревогой и почтением, ожидая ответа, которого Софья пока не знала — на каком языке и кем именно — должна дать.

— Где… где я? — голос прозвучал хрипло, будто не принадлежал ей. — Что случилось? Я… я ничего не понимаю и ничего не помню…

Слова дались с трудом. Они будто вязли в воздухе, а собственный голос казался чужим — мягче, моложе, чем должен был быть. Софья — нет, Сафия — заворожённо смотрела на женщину перед собой, пытаясь зацепиться хоть за что-то знакомое.

Женщина в тюрбане тут же всплеснула руками.

— Хвала Всевышнему, ты говоришь, — с облегчением выдохнула она и осторожно коснулась её плеча. — Я так боялась… Ты была в жару, Сафия. Вторые сутки. Бредила, молилась, не открывала глаз.

Софья попыталась сосредоточиться, но слова накатывали, как волны.

— Мы в Тиверии, дитя моё, — продолжала женщина мягко, почти шёпотом. — У самого моря. Ты ослабла в дороге, вот и остановились здесь. Я просила Всевышнего не забирать тебя… и, видно, была услышана. Наконец-то ты очнулась.

Тиверия.

Слово ударило сильнее, чем всё остальное.

История. Галилея. Ближний Восток.

— Ты меня не узнаёшь? — в голосе женщины мелькнула тревога. — Я же Мариям. Твоя дайя, твоя нянюшка. Я с тобой с тех пор, как ты на свет появилась.

Софья сглотнула. Разум лихорадочно выстраивал цепочки, отбрасывая невозможное — и всё равно приходя к одному и тому же выводу.

— Мы… куда мы едем? — тихо спросила она.

Мариям улыбнулась — устало, но с гордостью.

— Из Дамаска в Иерусалим, — ответила она. — По королевскому тракту. В честь мирного договора между султаном Салах ад-Дином и королём Балдуином Четвёртым Иерусалимским.

Имя прозвучало спокойно. Буднично.

Реально.

— Ты — лучшая лекарка, Сафия, — продолжала Мариям, не замечая, как побледнела девушка. — Потому тебя и выбрали. В дар, с почётом. С тобой везут ткани, восточные пряности, редкие мази, масла… Всё — как знак мира и доброй воли.

Софья опустила взгляд на свои руки. Молодые. Чужие.

Лекарка.

Дар.

В голове вспыхнули обрывки знаний, лекции, страницы учебников, ночные чтения — и имя, которое она слышала накануне перед сном.

Балдуин IV.

Прокажённый король.

По коже прошёл холод.

Она медленно выдохнула, понимая, что это не случайность. Не сон. И не игра воображения.

История шла своим чередом.

И теперь она была внутри неё.

Софья молчала.

Мариям говорила что-то ещё — о дороге, о том, как жар спал к рассвету, как караван ждёт её пробуждения, — но слова проходили мимо, не задерживаясь. Сознание медленно, мучительно принимало реальность, в которую её выбросило без предупреждения.

Дар.

Это слово резануло сильнее всего.

Она — врач.

Она — не вещь.

И всё же здесь, в этом мире, её существование уже имело цену, назначение и маршрут.

— Сафия? — Мариям снова коснулась её руки. — Ты смотришь так, будто видишь мир впервые.

«Потому что так и есть», — подумала Софья, но вслух сказала другое:

— Я… мне нужно немного времени.

И это была правда. Единственная, которую она могла себе позволить.

Она опустила ноги на пол. Камень был тёплым, нагретым солнцем. Не иллюзия. Не сон. Настоящее тепло, настоящая боль в висках, настоящая слабость в теле. Слишком много настоящего для галлюцинации.