Белая ведьма прокаженного короля

4

Город возник из марева пыли и солнца, словно видение, выточенное из камня и веры. С высоты дороги он казался не просто поселением — а живым существом, древним и настороженным, наблюдающим за каждым, кто осмеливался приблизиться.

Городские стены тянулись тяжёлым поясом из желтовато-серого известняка. Они были высоки, суровы, местами потемневшие от времени, крови и копоти факелов. Камни — крупные, грубо отёсанные, сложенные без излишней утончённости, но с военной точностью. В нишах стен — бойницы, узкие, как прищуренные глаза, из которых могли в любой миг показаться арбалеты или копья. Над стенами возвышались башни — квадратные, массивные, словно кулаки, сжатые в вечной готовности.

Главные ворота — тяжёлые, угрюмые, внушающие почтительный страх. Двустворчатые, обитые железными полосами, потемневшими от ржавчины и времени. Дерево — тёмное, иссечённое зарубками, следами старых осад и ударов таранов. Над воротами — арка из камня, украшенная простыми, но строгими резными крестами и латинскими надписями, почти стёртыми ветрами. По бокам — сторожевые ниши, где стояли воины: крестоносцы в кольчугах, с пыльными плащами, на которых виднелись кресты, выцветшие под солнцем Востока.

Запах у ворот был резкий и многослойный:

пыль, навоз вьючных животных, пот людей, дым смолы и костров, пряности из караванов и металлический дух оружия. Здесь сходились миры — латинский Запад, византийская утончённость и восточная терпкость.

За воротами город взрывался жизнью.

Улицы — узкие, извилистые, мощёные неровным камнем, скользким от времени и тысяч шагов. Дома стояли близко друг к другу, нависая верхними этажами, будто перешёптываясь над головами прохожих. Каменные стены зданий были светлыми, почти белыми, но запятнанными копотью, трещинами и следами времени. Окна — маленькие, защищённые деревянными ставнями или решётками.

Шум был постоянным и плотным:

крики торговцев на разных языках — латыни, арабском, греческом, армянском;

ржание лошадей;

звяканье металла;

шёпот молитв;

плач детей;

глухие удары молотов из кузниц.

Рынки тянулись целыми кварталами. Под навесами из ткани и грубого полотна лежали горы специй — шафран, тмин, кориандр, перец; сушёные фрукты; мешки с зерном; бронзовые лампы; керамика; ткани — от грубой шерсти до тончайшего шёлка. Запахи смешивались так густо, что казалось, их можно резать ножом.

По улицам шли люди всех вероисповеданий и судеб:

монахи в грубых рясах, босые и сосредоточенные;

рыцари в пыльных доспехах, усталые, но гордые;

купцы с хитрым прищуром;

паломники — измождённые, с горящими глазами, словно уже наполовину живущие в ином мире;

мусульмане в светлых одеждах;

евреи в тёмных накидках, прижавшие к груди свитки и товары.

Над всем этим возвышались святыни — тяжёлые, каменные, вечные. Купола и башни проступали между крышами, словно напоминание: здесь каждый камень пропитан верой, спором и кровью. Колокольный звон перемежался с призывами к молитве, создавая странную, тревожную гармонию.

Иерусалим XII века не был городом покоя.

Он был городом напряжения, ожидания, внутреннего жара.

Крестоносцы долго и придирчиво осматривали всё, что было привезено в дар. Проверка тянулась мучительно — будто им важно было не столько убедиться в безопасности, сколько напомнить, чья здесь власть. Сундуки вскрывали один за другим: плотная ткань шуршала, стекло тихо звенело, сухие травы пересыпались с ладони на ладонь.

Связки лекарственных растений нюхали, растирали между пальцами, свитки разворачивали, хмурясь на восточные письмена. Один из рыцарей задержал взгляд дольше дозволенного, но, не найдя повода для отказа, всё же кивнул. Дары были приняты.

Лишь после этого им позволили пройти за ворота.

Сафию и Марьям разместили в гостевом крыле дворца. Каменные стены хранили прохладу, даже несмотря на солнце. Узкие окна пропускали свет скупыми полосами, а воздух пах известняком, старым деревом и воском. Обстановка была скромной: кровать, сундук, стол и медный таз для воды. Для Марьям отвели маленькую соседнюю комнату — тесную, но тёплую.

Это место не стремилось быть уютным. Оно лишь позволяло находиться в своих пределах.

Когда шум утих, за Сафией прислали служанку. Та молча провела её по длинным коридорам, где шаги отдавались эхом, к небольшой зале с высоким окном. У окна стояла управляющая дворцом — леди Изабелла де Монфор.

Женщина была сухощавой, с идеально прямой осанкой и холодным, цепким взглядом. Тёмное платье подчёркивало её строгость, а манера держаться выдавала человека, привыкшего повелевать без лишних слов.

— Когда вы готовы приступить к обязанностям? — спросила она ровным, отточенным голосом.

— И когда вас можно будет представить его величеству?

Сафия ответила спокойно, не опуская взгляда, но управляющая лишь слегка наклонила голову, словно вопрос был задан скорее из формальности.

— Короля сейчас нет в Иерусалиме, — произнесла леди Изабелла. — Его величество уехал в Аскалон, навестить свою сестру.

Она выдержала короткую паузу.

— Когда он вернётся, неизвестно. Это может занять несколько дней… или гораздо больше.

Затем управляющая продолжила, уже деловым тоном:

— Однако без дела вы не останетесь. До возвращения короля вы будете работать помощницей действующего дворцового лекаря.

Слова были произнесены чётко, без намёка на обсуждение.

— Он человек опытный, — добавила она. — И весьма непростой в общении. Советую вам проявить терпение и аккуратность в суждениях.

Взгляд леди Изабеллы на мгновение задержался на руках Сафии — внимательный, оценивающий.

— Если вы покажете себя достойно, король будет уведомлён о вас сразу по возвращении.

Разговор был окончен так же внезапно, как и начался. Дверь залы закрылась бесшумно, но с окончательностью приговора.

Сафия осталась на мгновение одна в коридоре, ясно понимая: