Белая ведьма прокаженного короля

17

Они вернулись в Иерусалим без шума и торжеств. Город встретил их привычным звоном колоколов и пылью на узких улицах. После тревожных недель всё постепенно входило в обычный ритм: совет заседал, стража сменилась на башнях, в лекарском крыле снова пахло сушёной мятой и уксусом для перевязок.

Балдуин продолжил лечение — строго, без пропусков. Он стал серьёзнее относиться к словам Сафии, и в его взгляде всё чаще появлялось не юношеское упрямство, а сосредоточенность человека, понимающего цену времени.

Прошло несколько спокойных дней.

В один из таких дней в лекарское крыло вошёл человек, которого Сафия прежде не видела. Его сопровождал лишь один оруженосец, но держался он так, будто привык к вниманию и подчинению. Высокий, широкоплечий, с уверенной осанкой и медленным, оценивающим взглядом. По манере движения было ясно — перед ней не простой рыцарь.

— Мне сказали, что здесь лечат лучше, чем в любом госпитале, — произнёс он, снимая перчатку. — И что лекарка не боится крови.

— Кровь меня не пугает, — спокойно ответила Сафия. — Только беспечность.

На его предплечье был порез — неглубокий, но неровный, будто полученный в спешке. Она промыла рану, не задавая лишних вопросов.

— Вас не представили, — заметила она.

— А нужно ли? — в голосе прозвучала лёгкая насмешка. — Иногда достаточно просто имени.

— Имя облегчает молитвы, если рана окажется серьёзной, — сухо ответила она.

Он усмехнулся.

— Рене.

Она кивнула, не поднимая глаз.

— Сафия.

Пауза повисла между ними, тёплая, но настороженная.

— Вы не из здешних земель, — произнёс он. — Ваша речь мягче, чем у франков.

— Я из тех мест, где ценят тишину больше громких слов.

— А громкие слова вам неприятны?

— Они редко бывают искренними.

Он чуть склонил голову, изучая её лицо.

— В Иерусалиме мало женщин, которые смотрят прямо и не отводят взгляд. Это… освежает.

— В Иерусалиме мало мужчин, которые говорят с лекарем, как с дамой на пиру, — спокойно ответила она, перевязывая рану.

В его глазах мелькнул интерес — не раздражение, а азарт.

— Значит, я выбрал неверное место для комплиментов?

— Вы выбрали место, где лечат, а не ухаживают.

— А если бы я пожелал ухаживать?

Она наконец подняла на него взгляд.

— Тогда вам следовало бы узнать, хочет ли этого женщина.

Мгновение тишины. Потом он тихо рассмеялся.

— Справедливо.

Она закончила перевязку и отступила на шаг.

— Рана заживёт быстро, если вы дадите ей покой.

— Покой редко сопровождает мою жизнь, — произнёс он, надевая перчатку. — Но, быть может, я ещё зайду… проверить, как идёт заживление.

— Если рана воспалится — приходите. Иначе нет нужды.

Он задержал на ней взгляд, будто хотел что-то добавить, но сдержался. Лишь коротко кивнул и вышел.

Сафия осталась одна среди запаха трав и тонкого ощущения, что этот человек привык получать больше, чем ему позволяют.

Она не знала, кто он.

Вечером в большом зале собрались приближённые. Балдуин сидел во главе стола — бледный, но собранный, в привычной сдержанной манере. Его взгляд был ясным.

Когда в зал вошёл тот самый рыцарь, разговоры стихли. Он поклонился королю без излишней почтительности, но и без дерзости.

— Рад видеть вас в добром здравии, Ваше Величество.

Балдуин кивнул.

— Мы рады вашему возвращению.

И тогда прозвучало имя:

Рене де Шатийон

Сафия лишь едва заметно приподняла брови. Имя было ей известно — о нём говорили как о человеке решительном, опасном и непредсказуемом.

Балдуин повернулся к ней.

— Позволь представить тебе барона Шатийона.

Рене посмотрел на неё уже иначе — с лёгкой усмешкой.

— В представлении нет нужды, — произнёс он. — Мы имели честь познакомиться сегодня днём.

В зале повисло едва ощутимое напряжение.

Балдуин медленно перевёл взгляд с Рене на Сафию.

— Вот как?

— Его светлость получил рану, — спокойно пояснила она. — Я лишь исполнила свой долг.

— И исполнили его прекрасно, — добавил Рене. — У вас, Ваше Величество, удивительная лекарка. Прелестная девушка… и с твёрдой рукой.

Слова прозвучали легко, но слишком лично.

Балдуин не сразу ответил. Вино в его кубке осталось нетронутым.

— Сафия служит короне, — наконец произнёс он ровно. — И я ценю её преданность.

Рене выдержал его взгляд, затем чуть склонил голову.

— В этом мы с вами едины.

Разговор за столом возобновился, но тень осталась.

Сафия чувствовала на себе взгляды — одни любопытные, другие оценивающие. Она сохраняла спокойствие, будто ничего необычного не произошло.

Но Балдуин в тот вечер был необычно молчалив.

Он не задавал вопросов.

Не упрекал.

Не смотрел на неё слишком долго.

И именно это выдавало его больше всего.

Впервые он ощутил, что рядом появился человек, который смотрит на неё не как на лекаря короля, а как на женщину.

И впервые понял, что это ему не нравится.

Вечер опустился на Иерусалим мягко, почти незаметно. В коридорах дворца стало тише, шаги гасли в камне, и только факелы потрескивали в нишах. София шла в покои короля привычным маршрутом, но мысли её были не столь спокойны, как обычно.

Она знала, что разговор неизбежен.

Балдуин уже ждал её. Он сидел у окна, откуда открывался вид на тёмный город. Свет свечей делал его лицо мягче, скрывая резкость черт. Когда она вошла, он повернулся не сразу — словно собирался с мыслями.

— Ты задержалась, — сказал он ровно.

— Меня просили в лекарском крыле, — ответила София спокойно, раскладывая повязки.

Пауза.

— Да. Я слышал, — произнёс он чуть медленнее. — Барон Шатийон был благодарен.

София не подняла взгляда.

— Его рана была несложной.

— Он нашёл её сложной достаточно, чтобы задержаться.

В его голосе прозвучала едва заметная колкость. Не грубость. Не обвинение. Но укол.