Белая ведьма прокаженного короля

18

Он больше не спорил.

Когда Сафия тихо, но твёрдо сказала, что им нужно подождать — до его двадцати четырёх, до того рубежа, о котором знала только она, — Балдуин смотрел на неё долго. Не как мальчик, которому отказали. Не как мужчина, которого отвергли.

Как король, который принимает решение.

— Если тебе нужно время, — произнёс он тогда, — я дам его.

Он не спросил, почему именно двадцать четыре.

Он не стал добиваться объяснений.

Он просто кивнул.

И с того дня между ними появилось что-то новое.

Не обида.

Не отчуждение.

Холодок.

Он стал обращаться к ней без прежней мягкости в голосе. Всё так же уважительно, но теперь — официально.

— Леди Сафия.

— Благодарю, леди Сафия.

— Я учту это, леди Сафия.

Он держал дистанцию, словно боялся нарушить её решение.

И это ранило сильнее, чем его прежняя настойчивость.

Вечером она меняла повязку на его руке. Кожа заживала быстрее, чем должна была. Пятна бледнели, воспаление отступало. Иногда ей казалось, что болезнь сама отступает перед его упрямством.

— Боль есть? — спросила она.

— Терпимая.

Раньше он сказал бы: «Когда ты рядом — нет».

Теперь он просто сидел неподвижно.

Она ловила себя на том, что ей не хватает этой дерзости. Его юношеского тепла. Его взгляда, который говорил больше слов.

Он стал осторожным.

И взрослым.

Она сама просила времени.

Но теперь чувствовала, как это время медленно выстраивает между ними стену.

Ты же хотела так, — напоминала она себе.

История говорит, что он не доживёт до двадцати четырёх. Ты должна убедиться. Должна дождаться.

Если судьба действительно изменена — тогда она позволит себе шагнуть к нему.

Если нет — лучше, чтобы он не привязался к ней ещё сильнее.

Лучше, чтобы холод остался.

Лучше…

Она затянула повязку чуть крепче, чем нужно.

— Осторожнее, — тихо сказал он.

Она подняла взгляд. Их глаза встретились.

Там не было холода.

Там было ожидание.

И терпение.

Он действительно смирился.

И от этого ей становилось только труднее.

В те же дни при дворе прочно обосновался Рене де Шатийон.

Его присутствие ощущалось повсюду — в зале совета, во дворе во время тренировок, в коридорах, где он появлялся словно случайно, но всегда вовремя.

Когда Балдуин однажды заметил, что Олтрежурден требует его внимания, Рене ответил спокойно, почти мягко:

— Ваше Величество, я получил донесения о движении караванов с юга. Пока султан удерживает мир, это лишь торговля. Но если кто-то решит испытать границы… ударят по столице. Я предпочту быть здесь, чтобы встретить его.

— Вы сомневаетесь в моих гарнизонах? — спросил Балдуин.

— Я сомневаюсь в мире, — улыбнулся Рене. — И предпочитаю сомневаться заранее.

Аргументы были разумны.

Слишком разумны, чтобы отказать.

Он не просил власти.

Не требовал привилегий.

Он предлагал службу.

И оставался.

Сафия чувствовала его взгляд.

Иногда — во внутреннем дворе, когда она наблюдала за тренировками. Рене двигался быстро, уверенно, почти хищно. Он смеялся с рыцарями, легко касался плеча собеседника, говорил с тем обаянием, которое заставляет слушать.

Он был живым огнём.

Совсем другим, чем Балдуин — сдержанный, холодный свет.

Однажды Рене подошёл к ней, когда она стояла у колоннады.

— Король крепнет, — сказал он.

— Да.

— Это редкость — видеть, как болезнь отступает.

— Не всё решает болезнь.

Он склонил голову, внимательно изучая её лицо.

— Вы верите, что судьбу можно обмануть?

Вопрос прозвучал слишком точно.

Сафия почувствовала, как по спине пробежал холод.

— Я верю, что судьба любит смелых.

— Тогда, — тихо произнёс он, — королевству повезло, что у него есть вы.

Комплимент был сказан без флирта. Почти уважительно.

Но в его глазах было что-то ещё.

Расчёт.

Ночью Сафия долго не могла уснуть.

Она думала о двух мужчинах.

О короле, который добровольно отступил ради неё — и этим стал ещё ближе.

И о рыцаре, который не отступает никогда — и остаётся рядом, прикрываясь верностью.

Ей казалось, что что-то движется под поверхностью дворцовой жизни. Медленно. Почти незаметно.

Балдуин взрослеет.

Рене укрепляется при дворе.

Болезнь слабеет.

Слишком много изменений сразу.

Она повернулась к окну.

До его двадцати четырёх — меньше года.

Если он переживёт этот рубеж…

если судьба промахнётся…

Тогда она больше не станет отступать.

Но если нет —

Сафия закрыла глаза.

Она не знала, чего боится сильнее:

его смерти

или того, что он выживет.

От лица Рене де Шатийон

Он никогда не верил в тихую жизнь.

Ещё мальчишкой он понял: мир принадлежит не тем, кто молится, а тем, кто берёт. В Шампани он рос среди споров за земли, за титулы, за право быть услышанным. Там слабых не жалели — их просто отодвигали.

Рене рано научился не быть слабым.

Он уехал на Восток не ради паломничества. И не ради искупления. Его вела жажда — пространства, власти, имени, которое звучит громче других.

Он воевал под палящим солнцем Сирии, чувствовал, как песок скрипит на зубах, как кровь густеет от жары. Он брал крепости, терял людей, снова брал. Его ранили под Дамаском — копьё прошло по ребру, оставив шрам, который тянул в непогоду. В другой раз стрела задела плечо — он вытащил её сам, зубами, чтобы не показывать слабость перед солдатами.

Боль он уважал.

Страх — презирал.

Он был из тех, кто смеётся в бою.

Его любили за храбрость.

Боялись за непредсказуемость.

Он знал, что в Иерусалиме его считают опасным. И это ему нравилось.

Опасных не игнорируют.

Король…