Белая ведьма прокаженного короля

20

От лица принцессы Марии :

Дорога в Иерусалим показалась Марии длиннее, чем ожидалось. Не из-за расстояния — к путешествиям она привыкла с детства. Но здесь всё было иным: воздух суше, земля светлее, небо как будто ближе. Это была не Византия с её мрамором и тенью галерей. Здесь всё казалось открытым.

Она часто думала о человеке, к которому едет.

Король Иерусалима — её предполагаемый жених.

Он не встретил её у границы. Не показал лица.

Мария не знала, как к этому относиться. Болен? Осторожен? Или просто не желает демонстрировать слабость? Ей говорили о его болезни, но никто не говорил о нём самом — какой он в разговоре, как держится, как смотрит.

Это её раздражало. Она не любила неопределённости.

Рене, отправленный встречать её, произвёл на неё впечатление иное — не приятное, но яркое. Он позволял себе слишком прямые ответы, слишком твёрдый тон. В нём не было византийской мягкости, но была сила, которая не пряталась за словами.

Он её злил.

И в то же время — не давал заскучать.

По дороге к городу она ловила себя на мысли, что вспоминает его фразы. Не потому, что они были любезны — вовсе нет. Просто он говорил так, будто не боялся ни её положения, ни её происхождения.

Иерусалим открылся перед ней внезапно — светлый, каменный, без пышности. Не Константинополь. Ни куполов, ни блеска золота. Но в нём была твёрдость.

Она сошла с повозки у дворца и впервые почувствовала лёгкое волнение.

Это место не стремилось понравиться.

И, возможно, поэтому вызывало уважение.

Когда её провели внутрь, она подумала о своём положении трезво: она здесь не гостья и не невеста в привычном смысле. Она — часть договора. Связь между двумя державами.

Но всё же внутри теплилось другое чувство.

Любопытство.

Каким окажется король, который не показывает свое лицо ?

И почему его люди позволяют себе такую самостоятельность?

Мария не привыкла к тому, чтобы её воспринимали как украшение.

И, входя в Иерусалим, она решила одно:

она не станет тенью ни при чьём дворе.

Даже если этот двор — чужой.

Прошло три дня с её прибытия.

С королём они пересеклись лишь несколько раз — в зале совета, за ужином, во внутреннем саду. Разговоры были короткими, учтивыми, осторожными. Он держался спокойно, почти отстранённо. В нём не было неловкости, но и определённости тоже не было.

Мария не могла понять, это сдержанность или намеренное ожидание.

Он не избегал её. Но и не приближался.

Каждый раз, когда их взгляды встречались, она пыталась уловить больше — намерение, интерес, хотя бы твёрдость решения. Но он оставался королём прежде всего. Не женихом.

Их будущее всё ещё стояло под вопросом, хотя о нём уже говорили шёпотом при дворе.

Зато с Рене ей приходилось сталкиваться ежедневно.

Во дворе. В коридорах. В зале приёма. Он будто оказывался рядом всякий раз, когда ей нужно было пройти мимо.

И каждый раз это не было молчаливым пересечением.

— Привыкаете к нашему солнцу, принцесса? — бросил он однажды, когда она остановилась у колоннады.

— Оно честнее, чем некоторые люди, — спокойно ответила она.

— Тогда вам будет здесь удобно.

— Не сомневаюсь.

Он позволял себе этот тон — чуть насмешливый, чуть вызывающий. Она не уступала.

Иногда ей казалось, что он проверяет её терпение. Иногда — что просто развлекается.

Однажды, когда она задержалась у лестницы, он произнёс:

— Византия славится выдержкой. Надеюсь, вы не исключение.

Она посмотрела прямо на него.

— Византия славится ещё и памятью. Мы редко забываем тех, кто переходит границы.

Он усмехнулся — без злости, но и без извинений.

Эти встречи происходили чаще, чем её разговоры с королём. И это начинало раздражать.

Она прибыла сюда ради брака, ради союза двух государств. Ради будущего, которое должно было быть ясным и выверенным.

А вместо этого она получала короткие беседы с королём — и постоянные стычки с его приближённым.

Иногда вечером, оставаясь одна, Мария ловила себя на мысли, что легче читать Рене, чем Балдуина.

Рене говорил прямо. Даже если язвительно.

Король — никогда.

И это беспокоило её больше всего.

Сад в тот день был пуст. Слуги держались поодаль — принцесса просила не мешать.

Мария сняла тяжёлый верхний плащ, осталась в лёгком платье, удобном для движения, и взяла тренировочный меч. Византийская сталь была легче, чем иерусалимская, но баланс ей нравился.

Первый выпад — чёткий.

Поворот — без лишнего шага.

Перехват — быстрый, почти незаметный.

Её учили лучшие мастера Константинополя. Отец позволял многое. Единственная дочь могла позволить себе то, о чём другие принцессы лишь слышали — конную езду, оружие, споры с наставниками.

Она делала связку, когда услышала медленные хлопки.

— Впечатляет, — раздался знакомый голос.

Мария не обернулась.

— Вас не учили предупреждать о своём появлении?

— Я не думал, что могу напугать принцессу, владеющую мечом.

Теперь она повернулась. Рене стоял в тени арки, руки скрещены, на лице — знакомая полуулыбка.

— Вы пришли наблюдать? — спросила она ровно.

— Сначала да. Теперь сомневаюсь.

— В чём же?

— В том, что вам действительно нужен противник.

Она шагнула ближе.

— Или вы боитесь им стать?

Его взгляд чуть потемнел.

— Боюсь? — он усмехнулся. — Принцесса, вы слишком уверены.

— Тогда докажите обратное, — резко сказала она и бросила ему второй меч. — Если, конечно, умеете держать его не только для вида.

Сталь легла ему в ладонь без колебаний.

— Настоящий? — спросил он, проверяя вес.

— Я не люблю притворства.

Первый удар был её.

Быстрый. Точный. Он едва успел отразить.

Звон стали разрезал тишину сада.

Она двигалась уверенно, без суеты. Рене отвечал сдержанно, будто сначала изучал её темп. Потом ускорился.