Белая ведьма прокаженного короля

23

От лица Рене :

Ночь была безлунной — как будто сама скрывала их шаги.

Мы приехали к часовне за пределами моего дальнего поместья. Небольший каменный храм, затерянный среди оливковых деревьев. Здесь редко служили, и ещё реже кто-то появлялся после заката.

Ги спешился первым. Он бросил на меня короткий взгляд — без улыбки, но с тем самым выражением, которое означало: ты понимаешь, что пути назад нет.

Я понимал.

Мария вышла из повозки сама. Без королевской свиты, без драгоценностей. В тёмном плаще, который скрывал её лицо от случайных глаз. За ней — её фрейлина, единственная, кому она доверила эту тайну.

Ветер тронул край её капюшона, и на мгновение я увидел её лицо — спокойное, решительное. Ни тени сомнения.

Мы вошли внутрь.

В часовне горели всего несколько свечей. Старый священник уже ждал нас. Он не задавал вопросов — золото и имя сделали своё дело, но в его взгляде не было осуждения. Только понимание, что он становится свидетелем чего-то, что изменит многое.

Ги встал по мою правую руку. Фрейлина Марии — по её левую.

Тишина в храме была густой. Слышно было только потрескивание фитилей.

Священник начал читать слова обряда. Голос его звучал негромко, но отчётливо, будто стены впитывали каждую фразу.

— Пришли ли вы сюда по собственной воле?

— Да, — ответил я первым.

Мария не отвела от меня взгляда.

— Да.

Её голос не дрогнул.

— Готовы ли вы соединить свои судьбы перед Богом, в радости и в испытаниях?

— Готов, — сказал я.

Она сделала вдох.

— Готова.

Священник поднял руки, произнося благословение. Я видел только её глаза — тёмные, внимательные, живые. В них не было расчёта. Не было политики.

Только выбор.

Я надел кольцо на её палец. Простое, без гербов. Она — на мой.

Когда священник произнёс:

— Объявляю вас мужем и женой,

мне показалось, что воздух стал легче.

Не было музыки. Не было аплодисментов. Только четыре свидетеля и тихий храм.

Мария позволила себе улыбнуться — коротко, едва заметно. И я понял, что это была её самая настоящая улыбка за всё время, что я её знал.

Мы вышли из часовни уже супругами.

Никто в Иерусалиме об этом не знал. Ни король. Ни совет. Ни двор.

Только ночь, старый священник и двое друзей.

В поместье нас ждал накрытый стол — скромный, но тёплый. Ги поднял кубок первым.

— За безумцев, — сказал он тихо.

— За свободных, — поправила Мария.

Я посмотрел на неё и усмехнулся.

Свободных… возможно, ненадолго.

Но в тот момент я не думал о последствиях. Ни о договоре с Византией. Ни о гневе Балдуина. Ни о войске, которое уже могло двигаться на юг.

В ту ночь существовали только мы.

И тайна, которая с рассветом станет опаснее любого меча.

Мария спала, прижавшись к нему, её дыхание было ровным и тёплым. Лёгкие пряди волос рассыпались по его плечу. За окном только начинал бледнеть горизонт.

Рене не спал.

Он лежал, глядя в потолок, и впервые за долгое время не чувствовал привычной насмешливой уверенности. Вместо неё — тишина и тяжесть прожитых месяцев.

Во дворце они терпеть не могли друг друга.

С первого дня — колкости, вызовы, взгляды, в которых больше огня, чем учтивости. Она смотрела на него свысока — византийская принцесса, гордая, воспитанная для трона. Он отвечал тем же — резкими словами, язвительными замечаниями, демонстративным равнодушием.

И каждый раз они искали встречи.

Почти год это были только пикировки. В саду, в галереях, за столом. Она умела задеть. Он — ударить словом точнее. Они расходились злыми, раздражёнными… и странно живыми.

Потом был день, когда спор зашёл слишком далеко.

Она шагнула к нему ближе, чем позволяли приличия. Он ответил не словом — движением. Их лица оказались слишком близко. Он видел, как дрогнули её губы.

Поцелуй случился внезапно — короткий, горячий, как удар молнии.

Они отшатнулись почти одновременно.

Но с этого момента всё изменилось.

Тайные встречи начались не сразу. Сначала — долгие взгляды. Потом случайные задержки в коридорах. Затем — сад после заката. Шёпот под оливами. Скрытые шаги по ночным лестницам.

Она приходила без украшений, без титула. Просто Мария.

Он перестал быть дерзким рыцарем. Становился внимательным, тихим рядом с ней.

И где-то в этом странном союзе упрямства и огня родилось чувство, которое он не собирался признавать.

Пока однажды не понял, что без её шагов в коридоре дворец кажется пустым.

Она была невестой короля.

Это висело между ними всегда. Невидимая стена. Он знал, что если Балдуин решится — всё закончится в один день. Она уедет в королевские покои, станет недосягаемой.

Их встречи становились отчаяннее.

— Это безумие, — сказала она однажды, стоя у него напротив в лунном свете.

— Да, — ответил он.

— И мы не можем так дальше.

Он молчал.

Потому что знал: она права.

Но отпустить — не мог.

Когда во дворце вновь заговорили о её возможном браке, времени почти не осталось. Решение могло быть принято в любой момент. Их могли разлучить одним приказом.

В тот вечер они не спорили.

Она просто сказала:

— Я не выйду за него.

— Тогда ты потеряешь всё.

— Я потеряю больше, если выйду.

Он смотрел на неё долго. Понимал, что после этого пути назад не будет. Ни для него, ни для неё.

— Если мы это сделаем, — сказал он тихо, — нам придётся поставить их перед фактом.

Она кивнула.

Страха в её глазах было достаточно. Но решимости — больше.

Они договорились быстро. Без лишних слов. Уехать. Тайно. Свидетели — только те, кому доверяют. Венчание — прежде, чем кто-то успеет вмешаться.

Не из расчёта.

Из невозможности иначе.

Рене перевёл взгляд на спящую Марию.

Она выбрала его, зная, что может потерять корону.