Белая ведьма прокаженного короля

25

Сафия:

Год прошёл так, будто его разрезали на одинаковые дни.

Утро — перевязки.

Полдень — донесения с юга.

Вечер — тревожные разговоры в коридорах.

Единственное место, где она видела короля регулярно, оставалась малая лекарская комната. Там не было трона. Не было советников. Только стол, чистые бинты и запах трав.

Он приходил молча. Садился. Терпеливо позволял ей работать.

Иногда между ними не звучало ни слова.

В остальное время он был недосягаем. Советы, гонцы, укрепления. Что-то происходило в стороне Дамаска — не громко, но настойчиво. Граница жила тревогой. Замок чувствовал это: шаги стали быстрее, разговоры тише, стража внимательнее.

И каждый раз, когда она заканчивала перевязку, он повторял одно и то же:

— Ты должна уехать.

Спокойно. Без давления. Как будто речь шла о простой предосторожности.

— Я отправлю тебя в крепость на севере. Там безопасно.

Она каждый раз отвечала одинаково:

— Я останусь.

Он смотрел на неё долго. Не спорил. Но возвращался к этому снова.

Он говорил, что так сможет защитить её. Что ему будет спокойнее знать, что она вне возможной осады.

Но она не могла уехать.

Не потому что боялась дороги.

Не потому что некуда было ехать.

Потому что если он останется здесь — она тоже должна быть здесь.

Она не позволяла себе объяснять это иначе. Она не была юной девушкой, чтобы поддаваться порывам. Она была взрослой женщиной и знала цену словам.

Если отбросить чувства — это долг.

Она дала клятву лечить его. Сдерживать болезнь. Быть рядом, когда слабость берёт своё. Она видела, как устают его руки. Как иногда он задерживает дыхание дольше обычного. Как боль прячется за спокойным выражением лица.

Если начнётся бой — он будет на стенах.

Если он будет на стенах — его могут ранить.

А если его ранят…

Она даже не позволяла себе закончить мысль.

Сказать, что она не переживала бы, если с ним что-то случится, — было бы ложью. С ней, возможно, действительно ничего не произойдёт. Но мысль о том, что он может не вернуться, отзывалась холодом под рёбрами.

И всё же она держала это при себе.

— Я нужна тебе здесь, — сказала она однажды тихо, заканчивая перевязку. — Это моя обязанность.

Он посмотрел на неё внимательно.

— Обязанность?

— Да.

Она не добавила ничего больше.

Но в её голосе было больше, чем просто клятва.

Замок жил ожиданием. Южный ветер приносил пыль. Гонцы приходили всё чаще. И с каждым днём становилось ясно: спокойствие — лишь тонкая оболочка.

И если судьба решит испытать Иерусалим, она встретит это здесь.

Рядом с ним.

Не потому что должна.

А потому что иначе — не сможет.

Балдуин :

Они ждали этого дня.

Боялись — но ждали.

Когда дозорные наконец принесли весть, что знамёна показались на горизонте, в груди не было удивления. Только тяжесть.

Четыре тысячи.

Вот всё, что я мог вывести навстречу.

Против нас шли десятки тысяч. Пыль от их движения поднималась как туман, и казалось, что сама земля дрожит.

Первый отряд ушёл вперёд на рассвете. Я провожал их взглядом, понимая: не все вернутся. Донесения начали приходить уже к вечеру.

«Держатся».

«Тяжело».

«Нужно подкрепление».

С каждым часом становилось яснее — это не быстрый удар. Это изматывание.

Я выехал к лагерю сам.

Меня пытались отговорить. Говорили о риске, о том, что король не должен быть в гуще.

Но я не мог оставаться за стенами, когда мои люди стояли под стрелами.

Сафия поехала со мной.

Я не приказывал ей.

Она просто села в седло.

В лагере запах крови смешивался с дымом костров. Раненых приносили почти без перерыва. Крики, стоны, команды — всё сливалось в один гул.

Сафия и Мартин Морте не отходили от перевязочного шатра. Она работала молча, быстро, с сосредоточенностью, которая граничила с бесстрашием. Кровь не пугала её. Страх — тоже.

Я видел, как она устает. Но она не останавливалась.

Неделя прошла в непрерывном напряжении.

Потери были меньше, чем я ожидал. Мы держались. Позиции переходили из рук в руки, но полного прорыва не случилось.

И всё же — несколько сотен.

Для кого-то это цифры.

Для меня — лица.

Каждый воин был частью моего города. Чьим-то сыном. Чьим-то братом.

Каждая весть о гибели ложилась тяжестью на плечи.

Я думал не о славе. Не о победе.

Только о том, как удержать.

Как не дать им сомкнуть кольцо.

Через неделю я временно вернулся в замок, оставив доверенных военачальников на позициях. Нужно было перегруппировать силы, подготовить резервы, укрепить стены.

Иерусалим встречал меня тревожной тишиной.

Город ещё держался.

Но я видел, как меняются взгляды людей.

Они искали во мне уверенность.

И я обязан был её дать.

Даже если сам понимал: численность не на нашей стороне.

Вечером я поднялся на стену.

На юге горели огни чужого лагеря.

Они не отступали.

И я знал — это только начало.

Я перебрал всё.

Резервы.

Запасы.

Людей, которых ещё можно поставить под знамёна.

Считал снова и снова, будто числа могли измениться от упрямства.

Не изменились.

Четыре тысячи — это мужество.

Десятки тысяч — это давление.

Мы держались. Но удерживать — не значит побеждать.

Я долго смотрел на карту, прежде чем позволил себе мысль, которую не хотел допускать: одни мы не справимся.

Подкрепление.

Это слово тяжело ложилось на язык.

Я сел за стол и велел принести пергамент.

Письмо императору.

Рука не дрожала, но каждое слово давалось с усилием. Просить помощи — значит признавать уязвимость. Значит становиться должником.

Я писал о положении войск. О численности противника. О том, что Иерусалим стоит перед угрозой, которая касается не только нас, но и всего христианского мира.