Белая ведьма прокаженного короля

27

Мануил медленно повернулся ко мне.

В его лице уже не было отцовской растерянности. Только император.

— Отдай мне этого рыцаря, — произнёс он ровно. — Мы сами разберёмся с ним в Византии.

Рене не шелохнулся.

Мария резко шагнула вперёд.

— Нет!

— Мария, — холодно произнёс Мануил, не глядя на неё, — ты готовишься к отъезду. Мы возвращаемся в Константинополь.

Он произнёс это так, будто решение уже принято и обсуждению не подлежит.

Я ответил спокойно:

— Я не могу отдать вам его.

В зале снова стало тихо.

— Что? — медленно спросил Мануил.

— Я не могу передать вам Рене.

Император прищурился.

— Ты отказываешь мне?

— Я объясняю. Этот рыцарь занимает важное место в текущей кампании. Он участвует в переговорах с северными баронами, он знает расположение наших сил и ведёт часть снабжения. Сейчас идёт война. Я не могу позволить себе потерять его до окончания решающих действий.

Мануил усмехнулся.

— Значит, военные нужды важнее чести императорского дома?

— Сейчас — да.

Прямо. Без смягчений.

Мария перевела на меня взгляд — короткий, благодарный.

Император шагнул ближе.

— Ты понимаешь, что говоришь? Моя дочь тайно выходит замуж за… — он посмотрел на Рене с откровенным презрением, — за опального рыцаря.

Он повернулся к Марии:

— Ты даже в этом преуспела. Не просто ослушаться. А выбрать человека без титула, без земли, с сомнительным прошлым.

Рене выдержал это молча.

— И после этого ты думаешь, что останешься здесь? — продолжил Мануил. — Нет. Мы уезжаем.

Я сделал шаг вперёд.

— Она не может уехать.

Теперь он посмотрел на меня так, будто я перешёл последнюю границу.

— Объясни.

— Мария больше не просто ваша дочь. Она жена моего подданного. По закону Иерусалимского королевства она теперь принадлежит этому дому.

— Принадлежит? — холодно переспросил он.

— Она под защитой моего государства, — поправил я. — И под моей ответственностью.

Мария стояла неподвижно, но я видел, как побелели её пальцы.

— Я прошу вас о поддержке, — продолжил я. — Не только ради Иерусалима. Ради неё.

Я подошёл к карте, лежащей на столе.

— Если Саладин прорвёт оборону, — я указал на южные территории, — рухнет не только моё королевство. Под ударом окажется всё восточное побережье. Торговые пути. Ваши интересы. И ваша дочь тоже.

Мануил молчал.

Я смотрел ему прямо в глаза.

— Если Византия и Иерусалим не удержат этот рубеж вместе, падение будет общим.

Пауза.

— Но если вы не желаете вмешиваться, — добавил я ровно, — я не стану настаивать.

Тишина повисла тяжёлой завесой.

Это уже не был семейный спор.

Это была политика.

Мануил медленно перевёл взгляд на Марию. Потом на Рене. Потом снова на меня.

В его глазах работал расчёт.

Не ярость.

Не оскорблённая гордость.

А холодная оценка — что выгоднее.

— Ты ставишь меня в сложное положение, Балдуин, — произнёс он наконец.

— Мы оба в нём, — ответил я.

Мария тихо сказала:

— Отец… я остаюсь.

Это было сказано спокойно. Без вызова. Без мольбы.

Просто факт.

Мануил долго смотрел на неё.

И впервые за весь разговор в его лице появилось нечто иное — не гнев, не политика.

Осознание, что он больше не может просто приказать.

Он медленно выдохнул.

— Я ещё не дал ответа, — произнёс он холодно. — И не закончил разговор.

Он повернулся к двери.

— Но этот вопрос мы решим не здесь и не сегодня.

И вышел, оставив в зале тишину, от которой было тяжелее, чем от его крика.

Три дня — на настоящие переговоры.

Не крики, не упрёки, а холодные расчёты за закрытыми дверями. Карты, цифры, письма, гонцы. Мануил слушал, спорил, требовал гарантий. Я уступал там, где мог, и стоял насмерть там, где уступать означало бы потерять всё.

В итоге он не получил Рене.

Не увёз Марию.

И не добился аннулирования брака.

Но мы заключили другое соглашение.

После окончания войны — если положение позволит, если я больше не буду нуждаться в этом рыцаре — он вернётся вместе с Марией в Константинополь. И уже там император решит их дальнейшую судьбу. Формально — как отец. Фактически — как правитель.

Это был компромисс.

Горький для всех.

Но достаточный, чтобы сохранить союз.

Мануил согласился поддержать нас. Не из великодушия. Из необходимости.

С одной стороны — политика. Караваны, морские пути, торговля восточными товарами, влияние на Левант. Падение Иерусалима означало бы усиление Саладина и угрозу византийским интересам.

С другой стороны — его дочь.

И этого оказалось достаточно.

Через семь дней к стенам Иерусалима подошли византийские подкрепления. Дисциплинированные отряды, тяжёлая пехота, конные подразделения. Их появление изменило настроение в городе. Люди впервые за долгое время выдохнули.

Но радость длилась недолго.

Из Дамаска пришли вести: Саладин уже выступил и движется на юг. Его силы собирались стремительно. Разрозненные гарнизоны стекались к нему, словно ручьи к реке.

Он был близко.

Я не стал откладывать.

Собрали совет, распределили позиции, проверили запасы. И на рассвете мы выступили.

Я и Сафия — рядом. Впереди — объединённое войско Иерусалима и Византии. Позади — стены города, который нельзя было потерять.

Пыль поднималась над дорогой.

Каждый понимал: всё решится скоро.

Возможно, мы встретимся не мечами, а словами. Возможно, удастся вновь заключить мир — как это уже бывало прежде. Подписать договор на годы, отодвинуть кровь и пепел.

Но если переговоры сорвутся…

Тогда останется только сталь.

И исход будет решать не политика, не родственные узы и не титулы.

А поле боя.

Лагерь уже стих.

Факелы догорали, стража шепталась у дальних костров, ветер трепал пологи шатров. Завтра — встреча с Саладин. Или мир. Или кровь.