Белая ворона

Глава 8

Дома, сидя за вышивкой, я слушала, как с первого этажа до меня доносятся звуки телевизора, где шел какой-то боевик. Мама грохотала посудой на кухне, недовольно бурча на то, что отец смотрит фильм на большой громкости.

На белоснежной канве постепенно образовывался четкий рисунок алой розы, окаймленной насыщенными зелеными листьями. Просунув иголку сквозь дырочку в канве, я натянула её и ненароком резко коснулась указательным пальцем кончика иглы. Ойкнув и чуть дернувшись, я припала губами к пальцу, откуда показалась капелька крови.

Мои мысли заполнял парень с пшеничного цвета волосами. Я вспоминала его лицо, увиденное сегодня: обеспокоенное, напуганное. Я никогда не видела, чтобы он был так напуган. Так сильно на него это повлияло. Впрочем, другие свидетели были испуганы не меньше. Хотя могу дать руку на отсечение, что среди одноклассников есть человек, который обрадовался бы моей смерти.

Рукав кофты чуть задрался вверх, когда я вытянула затекшую руку вперед, оголяя кисть, где показались белые тонкие полоски. В голове сразу всплыли моменты, когда я подносила к запястью лезвие, одолеваемая желанием убить себя. Руки страшно тряслись в те дни, по щекам скатывались одна за другой слезы, из горла вырывались хриплые стоны.

Но у меня не хватило воли совершить этот ужасный поступок. Единственное, на что я была сильна – сделать себе надрезы, не достигающие вен, по которым спокойно текла алая кровь. Закрыв глаза, я прислонилась спиной к стене. Тоненькая длинная стрелка часов отсчитывала секунды, заполняя установившуюся в моей комнате тишину. Шея ныла от боли – последствие от сна на жесткой подушке. Так, сидя молча с закрытыми глазами, я думала, вспоминала, восстанавливала в памяти клочки прошлого, соединяла в одну картину. Мне хотелось вспомнить все, исключительно все счастливые моменты из прошлого.

Тогда внезапно, словно по призыву, перед мысленным взором предстала картина из раннего детства, где я, спросонья смотрю на прикроватную тумбочку в отделенной мне комнате дедушкиного дома. На ней стоял стакан с молоком и тарелка с блинами, политыми вареньем. Он всегда так делал. Всегда приносил по утрам завтрак в комнату, а после, я, сбегая вниз по лестнице, заставала его сидящим в кресле и читающим книгу или на крыльце дома, пьющим кофе. Он всегда говорил мне «доброе утро» и ласково улыбался.

А однажды вечером, собирая паззл сидя на полу у камина, я задала волнующий меня вопрос.

-Дедушка, почему? Почему они так поступают? Почему делают больно?-с обидой в голосе вопрошала я, чувствуя гнетущую боль, поднимающуюся из груди.

Дедушка сразу понял, о ком я веду речь. Он посмотрел на меня печально-сострадательным взглядом и над его бровями складки прорезались еще яснее, чем есть.

-Каждый это делает по своим особенным причинам. Кому-то хочется причинить боль, поставить себя выше посредством унижения другого; кто-то боится выбиться из этого стада и быть растоптанным им, потому присоединяется к остальным; кому-то завидно, что он не может быть тобой и находит решение в том, чтобы «сломать» тебя. Мало ли чего у них на уме.

-Это ужасно,- сдавленным голосом выговариваю я, разглядывая почти собранную картинку, на которой изображена улица в Венеции с плавающими гондолами.

-Ужасно,- повторяет дедушка.- Нет никого на этом свете, кто мог бы оказаться страшнее людей.
-А как же черти?- вопросительно уставившись на дедушку, недоумевала я.

-Они созданы были для того, чтобы причинять боль. Люди же имеют выбор. И когда их выбор оказывается таким, можно лишь надеяться, что к ним придет осознание и голос совести вернет на правильный путь.

Сейчас, вспоминая эти слова, я понимаю, что хранить надежду на постижение человеком всего того зла, что он совершил, крайне трудно. Человеку сложно принять свои ошибки, признать их и изменить себя.

-Ты глухой что ли? Сделай тише!- послышался раздраженный голос матери с первого этажа.

-Я сам знаю, что должен делать!- еще более раздраженным голосом ответил отец.

По коже начал пробегать холодок. Такое происходило всегда, когда в семье начиналась ссора. Страх начал прокрадываться в душу. Я отложила канву с иголкой в сторону и медленно подошла к приоткрытой двери.

-У твоей дочери сегодня снова случился приступ, ей необходим покой, а ты как последняя сволочь себя ведешь!-распалялась все больше мама. И тут я поняла, что, если она не остановиться, он снова ударит её. – Хоть бы раз о ней подумал!

Шлепок. Сердце у меня ухнуло вниз. Я рванула дверь на себя и вылетела в коридор. У лестницы я увидела, как они сцепились. Отец был пьян, поэтому стоять ему доводилось с трудом, но это не мешало ему заламывать моей маме руки.

-Хватит!-выкрикнула я и бросилась вниз.- Хватит, отец! Отпусти её!

-Уйди в свою комнату, Ника!- скомандовала мать, вырываясь из рук отца и швыряя в него чем попало. Так в стену полетела кружка, в плечо отца яблоко. От этого он злился только еще сильнее.

Сжав свои руки у неё на шее, он принялся душить её. Испугавшись, что он в порыве ярости задушит её, я схватила отца за руки, чтобы отцепить его крепкие руки от неё, но тот лишь грубо отпихнул меня в сторону. Я отлетела, ударившись головой о стену. Перед глазами все поплыло, острая боль пронзила мой череп, а в ушах отдаленно прозвучал его голос:

-Уйди прочь, мерзавка!

После этого все вдруг приобрело черный цвет. Я находилась в кромешной темноте. Не знаю, сколько это продлилось, казалось, всего каких- то несколько секунд. И мои предположения оказались правдивыми: до моих ушей доносился разъяренный голос отца и крики матери, послышалось, как что-то грохнуло, а потом все стихло. Когда зрение восстановилось, я принялась выискивать мать. Это было нелегко: перед глазами все плыло. Я поморгала несколько раз, восстанавливая зрение. Наконец все начало приобретать четкие очертания, и я различила маму среди прочего разгрома. Она лежала на полу возле поваленной табуретки и тихо плакала. Я перевернулась на бок, едва сдерживая слезы, и подползла к ней, положив руку на плечо.