Белая ворона для темного волка

Глава 1

Зоряна прижала ладонь к ране боярина Святослава — и в тот же миг её словно выдернуло из светлицы, вышвырнуло в пустоту.

​Вместо привычных дубовых стен и густого запаха лечебных трав перед ней распахнулась ночная чаща. Небо над головой тяжело висело цветом запёкшейся крови, густое, душное. В центре поляны стоял Святослав, но не тот, что сейчас беспомощно лежал на лавке, а другой — сотканный из пепла, дыма, с жутковатыми пустыми глазницами вместо глаз. В его груди пульсировал серый, склизкий узел, похожий на сплетение живых червей. Каждый удар этого узла отдавался в висках Зоряны тупой, невыносимой болью. Она изо всех сил пыталась отдёрнуть руку, вырваться, но тело не подчинялось. Она поняла, что заперта в этом видении, пока не увидит всё до конца. В узле билась чужая жизнь, чужая черная боль. Это была не просто рана — это было проклятие, вросшее в плоть так глубоко, что отделить его от человека казалось уже почти невозможным.

​Зоряна вынырнула обратно в светлицу с такой силой, что едва не рухнула на пол, вцепившись в край тяжёлого дубового стола. В ушах звенело, перед глазами плавали навязчивые тёмные пятна, а на языке противно горчило от привкуса горелого полыня. Боярин Святослав метался на лавке, его рубаха была разорвана до пояса, и под левой лопаткой зияла страшная рана, от которой синева разливалась по половине груди, а чёрные вены расползались в стороны, как корни старого, больного дерева. Остальные целительницы, те, что умели заговаривать кровь и править вывихи, отказались от него ещё ранним утром, и теперь вся надежда была только на неё — на белую ворону, которую при дворе боялись больше, чем прихода чумы.

​— Боярин, — сказала Зоряна, стараясь, чтобы голос не дрогнул, — вам не рану лечить надо. Вас чистить надо. Это не простая болезнь.

​Святослав с трудом приоткрыл глаза, и в них плескался белый жар пополам с тем самым глухим холодом, который бывает у людей, слишком долго терпящих невыносимую боль. Он попытался приподняться на локте, но рука подломилась, и он снова тяжело упал на подушки, сдавленно выдохнув сквозь зубы долгое, тяжёлое ругательство.

​— Чистить, говоришь? — голос у него был хриплый, как у человека, который кричал до хрипоты много дней подряд. — Ты лечи, девка, или уходи прочь. Мне не до твоих загадок.

​Зоряна не ушла. Она смотрела на него и видела тонкую нить, уходящую из его груди куда-то в пустоту, далеко за пределы светлицы, за пределы всего дворца, за пределы того, что можно было увидеть обычным зрением. Кто-то связал его с кем-то другим, и каждая его боль отдавалась в чужом теле — так же, как чужая боль отдавалась в нём.

​— Вы знаете человека, — спросила она тихо, — которому боль, как вода? Который не может умереть, чьи раны заживают за ночь, а вы лежите здесь уже третью седмицу?

​Святослав побледнел так, что синева на его груди стала почти незаметной. Губы его шевельнулись, но он не успел ответить.

​Дверь распахнулась с таким грохотом, что одна из глиняных плошек на полке качнулась и разбилась о каменный пол. На пороге стоял воевода Громовержец, которого при дворе называли просто Вороном, и даже в тесном пространстве светлицы он умудрялся выглядеть так, будто занимает половину этого мира. Его широкие плечи закрывали почти весь дверной проём, волосы, чёрные и густые, были перехвачены грубым кожаным шнурком, а холодные серые глаза смотрели на Зоряну так, будто она была не человеком, а досадной помехой на пути.

​— Выйди, — сказал он.

​В его голосе не было явной угрозы. Не было и просьбы. Было просто спокойное утверждение факта, с которым, по его мнению, никто в здравом уме не станет спорить.

​Зоряна не двинулась с места.

​— Я здесь, чтобы спасти боярина. Вы мне не указ, воевода.

​Ворон шагнул внутрь, и даже этот один шаг заставил Матрёну, служку Зоряны, испуганно попятиться к стене. Он не был особенно высоким — нет, он был выше её на голову, но не великаном, каким его описывали в дружинных байках. В нём была другая сила, та, что не измерялась ростом или шириной плеч, и Зоряна чувствовала её каждой клеткой, потому что её дар реагировал на такие вещи быстрее, чем разум успевал их осознать. Она видела его суть так же ясно, как видела проклятие в груди Святослава, и эта суть заставила её похолодеть до костей.

​Под правой ключицей Ворона, под кольчугой, под старой тканью рубахи, там, где у обычного человека бьётся сердце, у него тлело чёрное пятно. Старое. Глубокое. Живое. Оно дышало в такт его дыханию и пульсировало с каждым ударом сердца, и это было проклятие той же природы, что и у Святослава, только старше, только сильнее, только опаснее во сто крат. Зоряна видела, как от этого пятна расходятся тонкие, почти незаметные нити, опутывающие его внутренности, его кости, его сознание, и одна из нитей уходила туда же, куда и нить Святослава — в ту самую пустоту, в ту самую тьму, где скрывался истинный источник.

​Она сделала шаг к Ворону, и Матрёна за её спиной судорожно вздохнула, будто хотела её остановить, но не посмела.

​— Воевода, — сказала Зоряна, и голос её звучал тихо, но твёрдо, так что слова разошлись по светлице, как круги по воде, — вы знаете, что у вас в груди живёт зверь?

​Ворон застыл. Секунду он смотрел на неё с выражением, которое трудно было прочитать, а потом его рука метнулась вперёд и схватила её за локоть. Пальцы у него были горячими, почти обжигающими, и сжались они так, что Зоряна почувствовала, как кости трутся друг о друга. Он развернул её и потащил к двери, не обращая внимания на то, что она спотыкается о подол своего сарафана.

​— Целительница, — сказал он, не повышая голоса, но так, что каждое слово врезалось в воздух, как тяжёлый гвоздь в сырое дерево, — ты перепутала покои. Боярин Святослав умрёт от твоих сказок быстрее, чем от своей раны. Вон отсюда.

​Зоряна вырвала руку, и это далось ей нелегко — пальцы Ворона были как стальные прутья, и она чувствовала, как на коже остаются багровые следы. Она шагнула назад, потирая локоть, и посмотрела ему прямо в глаза, не отводя взгляда, хотя видела, что в глубине этих серых глаз что-то шевелится, что-то тёмное и голодное, то самое, что она заметила под его ключицей.