Белиал

Акт 1. Глава первая: Пепел на паркете

БЕЛИАЛ

Я стою у панорамного окна своей квартиры на девяносто седьмом этаже нью-йоркского небоскрёба, откуда Манхэттен раскинулся внизу, словно разбитая шкатулка с дешёвыми драгоценностями. Город пульсирует неоновыми венами, машины ползут по артериям улиц, а люди — крошечные, суетливые муравьи — спешат куда-то в эту рождественскую ночь. Смешно. Они празднуют рождение того, кто когда-то вышвырнул меня из рая.

Мой голос — низкий, с хрипловатым бархатом — разносится по пустой гостиной, отражаясь от чёрного мрамора пола и стеклянных стен.

«Я, Белиал, король шестидесяти шести легионов, тот, кого древние звали Велитом, Вельзевулом, Ваалом, — шепчу я, проводя пальцами по холодному стеклу, оставляя на нём лёгкий след пара, — выполняю мелкое поручение Люцифера. Потому что за мной остался должок. Один. Единственный. И он, старый хитрец, решил, что сейчас самое время его вернуть».

Я усмехаюсь, и в отражении мои глаза — два бездонных провала — вспыхивают на миг алым. Белая рубашка расстёгнута, обнажая грудь, где под кожей проступают тёмные, ветвистые линии вен, будто корни древнего дерева, напитанные не кровью, а чистым пламенем. Пот стекает по пицу, оставляя солоноватый привкус на губах, когда я облизываю их.

«Найди девчонку, — сказал он тогда, в своём дворце из обсидиана и костей. — Притащи её ко мне. Ты поймёшь, кто она».

Я рассмеялся ему в лицо. Конечно, пойму. Я — тот, кто может одним взглядом заставить короля отречься от трона, а святого — плюнуть на крест. Тот, чьё имя произносили с трепетом в Ханаане, в Финикии, в Карфагене, принося мне в жертву первенцев и золото. Тот, кому возводили храмы на вершинах гор, где ветер нёс запах крови и мирры. Я был богом, когда эти жалкие смертные ещё не знали, как правильно лгать.

А теперь я здесь. В этом мире из стекла, бетона и фальшивого света. Чувствую себя проклятой нянькой, которую наняли присмотреть за капризным ребёнком.

Как только я переступил границу миров — шагнул сквозь трещину в реальности, оставив за спиной серный ветер и крики осуждённых, — я сразу уловил её. Тонкую, почти неуловимую нить ауры, что тянулась сквозь городскую вонь выхлопов, кофе и человеческого пота. Она была иной. Не чистой — нет, чистота скучна. А… неправильной. Как трещина в идеальном алмазе. Как капля яда в бокале выдержанного вина.

Я отхожу от окна, босые ступни бесшумно касаются холодного паркета. В воздухе витает лёгкий аромат сандала и горелого дерева — моя неизменная аура, которую никакие духи не перебьют.

«Секс? — бормочу я, наливая себе виски в тяжёлый хрустальный стакан. Лёд звякает, как кости в игральной чаше. — Деньги? Признание? Всё это прах для меня. Я могу взять что захочу одним движением пальца. Но в Аду… там я равен ему. Почти».

Я делаю глоток. Жидкость обжигает горло, оставляя послевкусие дыма и мёда.

Когда-то я был одним из первых. Сияющим. Близким к богу. Моё имя звучало в хоре серафимов, пока я не выбрал свободу. Падение было великолепным — как полёт сквозь звёзды, что превращаются в угли. Мы ударились о землю Ада, и из нашей крови выросли троны. Люцифер взял себе свет. Я — тьму, в которой так сладко прятать правду.

А потом пришли люди. И я позволил им поклоняться мне. Они называли меня Владыкой Земли, Господином Высот. Жрецы в чёрных одеждах резали горло жертвам под моей статуей, и с каждой каплей крови я становился сильнее. Я чувствовал их страх, их желание, их отчаяние — и пил это, как лучшее вино. Я был богом. Настоящим. Пока не пришли новые времена и новые боги.

Я ставлю стакан на стол, слишком сильно — хрусталь трескается, и виски медленно вытекает на полированное дерево, оставляя тёмное пятно, похожее на кровь.

«Зачем ты ему нужна, девочка? — спрашиваю я в пустоту, и голос становится тише, почти ласковым. — Что в тебе такого, что сам Утренняя Звезда решил потревожить меня лично?»

Я закрываю глаза и вдыхаю глубже. Нить ауры всё ещё здесь — тонкая, но упрямая. Она тянется куда-то на юго-запад, сквозь огни Бруклина, сквозь спящие кварталы.

Я улыбаюсь. Зубы мои острые, как у хищника, который давно не голоден, но всё равно любит охоту.

«Что ж. Пора прогуляться».

Пламя в камине вспыхивает ярче. Я накидываю чёрное пальто, не застёгивая, и шагаю к двери.

Я выхожу из лифта прямо на улицу — дверь небоскрёба бесшумно распахивается передо мной, словно город сам склоняется в поклоне. Холодный декабрьский ветер бьёт в лицо, неся запах мокрого асфальта, жареных каштанов с угла и далёкого океана. Я вдыхаю глубже, отсеивая лишнее, и ловлю ту нить — зыбкую, но неразрывную, как серебряная паутина в лунном свете.

Пора надеть маску.

Кожа теплеет, кости слегка сдвигаются с привычным хрустом, будто старый механизм оживает. Я становлюсь моложе — лет двадцати трёх на вид. Волосы темнеют до влажного чёрного, ложатся лёгкими волнами, чуть растрёпанными ветром. Лицо смягчается: острые скулы остаются, но глаза теперь не бездонные провалы, а глубокие, тёплые карие озёра с золотистыми искрами. Губы — полные, с лёгкой усмешкой, обещающей тайну. Тело сохраняет силу, но скрывает её под тонкой шерстяной кофтой тёмно-синего цвета и простыми джинсами. Обычный красивый парень, на которого девушки оглядываются, и не бегут в ужасе.

Я смотрю на своё отражение в витрине закрытого бутика и тихо смеюсь.

«Как всегда — безупречно».

Шагаю по пятой авеню, затем сворачиваю в сторону Бруклина. Аура ведёт уверенно, не петляя. Город постепенно редеет: небоскрёбы уступают место коричневым камням, потом — аккуратным таунхаусам с рождественскими гирляндами на дверях. Наконец, нить обрывается у небольшого двухэтажного дома в тихом районе Парк-Слоуп. Ухоженный газон, даже зимой аккуратно подстриженный, тёплый свет из окон, дорогая машина у подъезда. Внутри пахнет древесиной, корицей и чем-то живым.