Белка и Стрелка в России

ГЛАВА ПЕРВАЯ. ПРОБУЖДЕНИЕ НА АСФАЛЬТЕ

Тьма. Глубокая, беззвёздная, безвоздушная. И вдруг — боль. Острая, режущая, химическая боль в ноздрях. Запах. Удушливый, невыносимый. Нашатырный спирт. Он ворвался в лёгкие, выжёг слизистую, ударил током прямо в мозг. Тело Белки выгнулось в судорожной дуге. Лёгкие с хрипом втянули воздух. Веки, тяжёлые и слипшиеся, с треском разомкнулись.

Свет. Яркий, белый, болезненный. Она зажмурилась, потом открыла глаза, отчаянно моргая, пытаясь прогнать пелену. Мир плыл, качался, медленно вставал на место.

Она сидела. Не лежала, а именно сидела. На асфальте. Откинувшись назад и упершись передними лапами позади себя в шершавую, холодную поверхность. Поза была чудовищно неестественной, человеческой. Вся её ослепительно белая, гордая, ухоженная шерсть была перепачкана липкой серой дорожной пылью и противными чёрными маслянистыми пятнами. В метре от неё, в абсолютно такой же нелепой, унизительной позе, сидела Стрелка. Её светлая шерсть с аккуратными коричневыми пятнами тоже была в грязи, а в карих глазах, всегда таких умных и спокойных, плавала животная паника и полное, абсолютное непонимание.

Над ними, склонившись, замерли двое. Двое мужчин в тёмно-синей полицейской форме. У старшего, с умным, уставшим лицом и коротко подстриженными седеющими усами, в руке была маленькая раскрытая капсула с ваткой — источник того кошмарного запаха. Он только что убрал её от её носа. Второй, молодой сержант с ещё почти юношеским, округлившимся от шока лицом, держал такую же капсулу возле морды Стрелки. Они смотрели на них с острым, профессиональным вниманием и глубочайшим, неподдельным изумлением. Две собаки. Очнулись от нашатыря. Странно, очень странно сидят. И всё. Больше они ничего не знали.

Белка сглотнула. Горло жгло от едкого нашатыря и страшной сухости. Она попыталась что-то сказать, но из её горла вырвался лишь хриплый, сиплый выдох, больше похожий на стон.

Человек с капсулой — капитан — пристально наблюдал за ней. Его взгляд был холодным, оценивающим, аналитическим. Он видел, как в глазах животного фокусируется сознание. Он видел растерянность, физическую боль, но ещё не видел Разума. Для него они были пока просто ранеными, очень необычными животными, найденными посреди трассы.

— Ну вот, очнулась, — сказал он спокойно, ровным, низким голосом, обращаясь скорее к напарнику, чем к ней. — И вторая тоже. Живые. Теперь главное — не дать им броситься под колёса, и попытаться понять, что с ними вообще случилось. Может, сбило кого, а машина скрылась…

Он говорил о них. Не с ними!

От этой мысли, от этого тона, в котором слышалась забота о предмете, а не о существе, в Белке что-то ёкнуло. Она собрала все силы. Каждую каплю воли. Воздух в лёгкие! Напрячь связки! Она должна! Она должна дать знать!

— Где… — прохрипела она. Одно слово. Хриплое, выскобленное из самого горла, но неоспоримо членораздельное.

Звук повис в утреннем воздухе, наполненном запахом асфальта, полыни и выхлопных газов.

Капитан замолчал на полуслове. Его брови медленно, очень медленно поползли вверх. Он перевёл взгляд на своего напарника, сержанта. Тот застыл, не мигая, уставившись на Белку широко раскрытыми глазами. Молчание стало тягучим, густым, звенящим. Капитан медленно, очень медленно повернул голову обратно к Белке. И его взгляд изменился. Из оценивающего он стал пронизывающим, испытующим, пытающимся осмыслить невозможное. В его умных, усталых глазах промелькнула искра чего-то, что было сильнее изумления. Это было начало падения привычного мира.

— Ты… — он начал и запнулся, кашлянул, как бы очищая горло от этой немыслимой неожиданности. — Ты что-то… сказала?

Его голос звучал уже не как констатация факта для коллеги, а как прямой вопрос, обращенный к ней. В нём прозвучало недоверие, шок и первая, робкая тень понимания, что реальность только что дала глубокую, зияющую трещину.

Белка кивнула. Коротко, резко. Она снова собралась с силами, и на этот раз слова вышли чётче, хотя и хриплыми, будто выскобленными наждаком из самой глотки:

— Где мы?

Теперь оба полицейских замерли как изваяния. Сержант даже инстинктивно отодвинулся на полшага. Капитан медленно выпрямился, уже не наклоняясь над ней, а глядя сверху вниз, пытаясь охватить взглядом всю сюрреалистичную картину: двух крупных, грязных собак, сидящих на асфальте в человеческих позах и задающих внятный, осмысленный вопрос на чистейшем русском языке.

Он глубоко, шумно вдохнул, будто перед тяжелой, незнакомой работой, которая ломает все представления о службе.

— Вы… — он сделал паузу, переваривая, заставляя мозг выдавать информацию, а не эмоции, — вы находитесь на 715-м километре федеральной автодороги М-7 «Волга». Территория Лениногорского района, Республика Татарстан. Российская Федерация. — Он выдохнул, его лицо стало каменным, непроницаемой маской, за которой бушевала внутренняя буря. — А вы… что вы такое? Кто вы?

И тут сознание Белки, наконец прорвав последние остатки тумана и физической боли, накрыло новой, чудовищной волной — не вопрос о себе, не любопытство к месту. Воспоминание. Точное, режущее, как осколок стекла, вонзившийся в сердце. Её голубые глаза округлились от чистого, нефильтрованного, животного ужаса. Она рванулась вперед, пытаясь встать на дрожащие, непослушные, чужие лапы, но они подкосились, и она грузно, беспомощно шлепнулась обратно на холодный, шершавый асфальт.

— Дети! — её голос взлетел на пронзительную, истеричную ноту, совершенно не собачью, полную чисто человеческой, материнской паники, от которой похолодела спина даже у видавшего виды капитана. — Мои щенки! Они одни дома! Совсем одни! Бублик, Рекс, Дина! Мы… мы должны были вернуться вчера! Они там, они плачут, они ждут у двери! А если соседи услышали… если уже вызвали участкового, органы опеки… Что с ними?! Что мы наделали?!