Белое кружево

Глава 2: От Вятки до Екатеринбурга

Ночь была долгой и тревожной. Анна проваливалась в короткие, обрывистые сны, где стук колёс сливался с голосом Сергея, говорившего что-то бесконечно далёкое и неважное, а потом просыпалась от ощущения, что она не одна. Не от звука, не от движения – от простого осознания, что в двух метрах над ней дышит другой человек. Его дыхание было ровным, спокойным, и эта мужская безмятежность злила и волновала её одновременно.

Под утро она, наконец, погрузилась в тяжёлый, беспробудный сон, и разбудил её уже солнечный свет, робко пробивавшийся сквозь шторку, и стук в дверь. Голос проводницы сообщал, что они приближаются к Вятке и через сорок минут будет завтрак.

Анна приподнялась на локте. В купе было пусто. Диван наверху был аккуратно застелен, его вещи лежали собранно в углу на полке. Он уже встал, не потревожив её. Эта мысль вызвала прилив благодарности и новую волну раздражения на саму себя. Она выглянула в коридор. Евгений стоял у окна, уже одетый, бодрый, с чашкой кофе в руке. Увидев её, он кивнул с лёгкой, совершенно невыспавшейся улыбкой.

– Доброе утро. Вы прекрасно выспались? – спросил он. Вопрос был абсолютно нейтральным, светским.

– Да, спасибо, – солгала Анна, чувствуя, как подступает краска к щекам. Она поспешно ретировалась в санузел, чтобы привести себя в порядок.

За завтраком в вагоне-ресторане неловкость несколько отступила, растворившись в утренней суете. Мимо их столика проходили другие пассажиры, звенела посуда, пахло кофе и свежей выпечкой. Они говорили о пустяках: о виде из окна (леса стали гуще, больше хвойных, суровых), о качестве дороги, о книгах. Оказалось, что он читал Бунина, того самого, чьи томики она так любила в юности. Это открытие стало новой опасной точкой соприкосновения.

– «Лёгкое дыхание» – это же почти музыка, – сказал он, размешивая сахар в стакане. – Не история, а ощущение.

– Да, – согласилась Анна, удивлённая. – Именно. Ощущение хрупкости, которое остаётся после прочтения, а не сюжет.

Они посмотрели друг на друга на секунду дольше, чем того требовала светская беседа. И снова – стук колёс, настойчивый, как сердцебиение. Опас-но. Опас-но.

После завтрака они вернулись в купе. Неловкость вернулась вместе с ними, уплотнилась, заняла своё место третьим, невидимым пассажиром. Анна снова уткнулась в ноутбук, делая вид, что работает. Евгений взял свою книгу, но сегодня он читал менее сосредоточенно, чаще отрывая взгляд от страницы и глядя в окно на мелькающие сосны.

Поезд замедлил ход, подходя к Вятке. Перроны, люди, спешащие куда-то со своими заботами, чужие жизни, промелькнувшие и исчезнувшие за стеклом. Жестокость злодейки-судьбы заключалась в этой иллюзии выбора. Вот он, мир, вот люди, вот остановка. Можно сойти. Но нельзя. Они были пленниками маршрута, пленниками этого купе, пленниками молчаливого договора не замечать нарастающего напряжения.

Поезд тронулся дальше, к Перми. Леса за окном стали ещё темнее, гуще, в них появилась какая-то северная, сумрачная мощь. И тишина в купе стала иной. Она больше не была звенящей. Она стала густой, тягучей, наполненной невысказанными словами, не заданными вопросами.

Анна не выдержала первой. Она резко поднялась.

– Я пойду, пройдусь, – сказала она, не глядя на него.

– Конечно, – его голос был спокоен, как всегда.

Она вышла в коридор и прошлась до конца вагона, потом обратно. Он сидел на своём месте, не двигаясь, его профиль был чёток и спокоен. Совершенная невозмутимость. И эта его внешняя отстранённость, это ледяное спокойствие злили её всё сильнее. Ей вдруг дико захотелось его растревожить, заставить посмотреть на неё не как на случайную попутчицу, а как на женщину. Это желание было таким внезапным, таким низким и стыдным, что она снова зашла в купе, села и, чтобы заглушить его, почти грубо спросила:

– Вам не кажется, что эта ситуация абсурдна? Двое взрослых, женатых людей в одном купе. Это же…

Она не нашла слова.

Евгений медленно отложил книгу. Он посмотрел на неё прямо, впервые за всё время не отводя взгляда. Его серые глаза были серьёзны и чуть печальны.

– Абсурдна? Да, – согласился он тихо. – Но что поделаешь? Виноваты не мы, а сбой в системе. Остаётся только принять это и стараться не делать абсурдным своё поведение.

Его ответ, разумный и взвешенный, обезоружил её. Он не играл с ней, не флиртовал, не намекал. Он просто… терпел. И в этом терпении, в этой силе была своя, особая жестокость. Она хотела ссоры, напряжения, хоть какого-то выхода для этой клокочущей внутри энергии, а он предлагал ей философское смирение.

– Вы всегда так спокойны? – не унималась она, и в её голосе прозвучал вызов.

Он чуть помедлил с ответом, снова глядя в окно на несущуюся мимо тайгу.

– Вовсе нет. Но я стараюсь не осложнять жизнь окружающим из-за того, на что не могу повлиять. И уж тем более из-за того, что может быть неправильно истолковано.

Он сказал это без укора, мягко, но каждое слово легло на её совесть тяжёлым камнем. Неправильно истолковано. Он всё понимал. Понимал её смятение, её борьбу, её глупые, непрошеные чувства. И своим спокойствием, своей галантностью он возводил между ними незримую, но непреодолимую стену. Он защищал её от самой себя. И от него.

Это было самое жестокое, что он мог сделать.