Белое кружево

Глава 4: Путь к Новосибирску

За окном плыла ночная Сибирь. Бескрайняя, безжизненная, засыпанная снегом, который теперь перестал быть романтичным и превратился в символ бесконечного, ледяного одиночества. Омск остался позади, впереди были часы пути до Новосибирска. В купе было тихо, лишь ровный гул колёс и едва слышный шелест вентиляции.

Анна сидела, поджав ноги, укутавшись в плед. Евгений напротив, у окна. Между ними на столике стоял недопитый чай, уже остывший. Метель утихла, сменившись ясным, морозным небом, усеянным до невозможности яркими, холодными звёздами. Этот неземной свет озарял купе призрачным сиянием, выхватывая из полумрака его напряжённые руки, её бледное лицо.

Они молчали уже давно. После всплеска откровенности у Омска наступила реакция – стыд, растерянность, страх перед тем, что было сказано и что едва не произошло. Но молчание уже было не прежним, не неловким. Оно было насыщенным, тяжёлым, как воздух перед грозой. В нём витали все те слова, которые они не решались произнести.

Первым не выдержал Евгений. Он не глядя на неё, уставившись в звёздную бездну за стеклом, тихо спросил:

– Вы никогда об этом не думали? Не задавались этим вопросом?

– О чём? – голос Анны прозвучал хрипло. Она понимала, о чём он, но ей нужно было время, отсрочка.

– Об измене. – Он произнёс это слово без обиняков, прямо, будто выдохнул его. Оно повисло в воздухе, грубое, неприкрытое, лишённое всякой романтики. – Что это такое? Где та грань, за которой дружелюбие, симпатия, даже лёгкий флирт превращаются в предательство? В тот самый момент? Или… может, это предательство начинается гораздо раньше?

Анна сжала пальцы под пледом. Сердце заколотилось с новой силой.

– Вы философствуете? Или спрашиваете для себя?

– И то, и другое, – он обернулся к ней. Его лицо в лунном свете было строгим и прекрасным, как лицо античного мудреца, задумавшегося о природе зла. – Сейчас, здесь… эта ситуация. Она ведь идеальный полигон для таких размышлений. Двое людей. Случайность. Никто не виноват. И… притяжение. Оно есть. Мы оба это чувствуем. Отрицать бессмысленно.

– Я не отрицаю, – прошептала она.

– Вот и я. Так где же здесь измена? – Он наклонился вперёд, его локти упёрлись в колени. – Если я сейчас посмотрю на вас не как на попутчицу, а как на женщину, которая мне небезразлична, – я уже предаю свою жену? Если я ловлю себя на мысли, что мне нравится звук вашего голоса, что я хочу слышать его и дальше – это уже грех? Или измена – это только физическое действие? Только поцелуй? Только… большее? А что тогда с мыслями? С желаниями? Они что, не считаются?

Его вопросы сыпались, как камни, больно раня её своим беспощадным реализмом. В них не было игры, кокетства. Это была настоящая, мучительная работа ума и сердца.

– Считаются, – ответила она после паузы, подбирая слова. – Конечно, считаются. Но… есть же воля. Есть выбор. Мы можем не переступать черту. Мы можем остаться по свою сторону.

– А где она, эта черта? – в его голосе прозвучала почти отчаяние. – Вот мы сидим здесь, в метре друг от друга. Я чувствую тепло вашего тела. Я вижу, как падает свет на ваши ресницы. Я слышу, как сбивается ваше дыхание, когда наши взгляды встречаются. Я уже пересёк какую-то черту? Или она там, впереди, в каком-то гипотетическом поцелуе? Это же лицемерие, Анна! Грань проводят там, где удобно. Чтобы было легче жить с собой.

– Вы хотите сказать, что измена – это понятие растяжимое? Что её можно оправдать? – в её голосе прозвучал вызов. Внутри неё закипал протест. Ей нужно было защищаться, защищать те устои, которые рушились здесь и сейчас под напором его слов и её собственных чувств.

– Я хочу сказать, что никто не застрахован! – он повысил голос, и впервые за всё время в нём прозвучали настоящие, не приглушённые эмоции. – Что люди, которые клялись в вечной верности у алтаря, могли просто не встретить того самого человека, который перевернёт их мир. И что делать, когда такая встреча происходит? Убежать? Зажать уши и закрыть глаза? Назвать это дьявольским искушением и молиться о спасении? А если это не искушение, а… спасение?

– Спасение? – она горько усмехнулась. – От чего? От рутины? От быта? От человека, с которым когда-то связывали свою жизнь? Это же бегство! Трусость!

– От одиночества, Анна! – он вскинул на неё глаза, и в них пылал такой огонь, что она отшатнулась. – От страшного, всепоглощающего одиночества, которое можно испытывать, находясь в одной постели с другим человеком! Когда ты просыпаешься утром и понимаешь, что тебе нечего сказать. Что вы говорите на разных языках. Что ты тонешь, а он даже не замечает, что ты уже не дышишь. Разве это не предательство? Предательство ожиданий, надежд, самого смысла быть вместе?

Он замолчал, тяжело дыша. Его слова висели в воздухе, жгучие и беспощадные. Они резали правдой, которую она сама в себе боялась признать.

– И что? – её собственный голос дрожал. – И это оправдывает предательство? Твоё одиночество оправдывает причинение боли другому? Твоя «встреча» даёт право растоптать доверие, данное тебе когда-то? Ты говоришь о лицемерии? А как же ответственность? Как же данное слово? Ты думаешь, мне не одиноко? – голос её сорвался. – Мне одиноко до ужаса! Но я не ищу спасения на стороне! Я пытаюсь бороться! Или ты считаешь, что страсть, это мимолётное влечение, важнее лет, прожитых вместе? Важнее общих воспоминаний, общей жизни?

– А что, если это не мимолётное влечение? – тихо, но с невероятной интенсивностью спросил он. – Что, если эта «страсть», как ты называешь это, – единственное настоящее, что случилось за последние годы? Что, если она заставляет тебя снова чувствовать себя живым? Дышать полной грудью? Видеть краски? Разве это не дар? И разве мы должны отказываться от дара только потому, что он пришёл не вовремя и не к тому, к кому положено?