Белое кружево

Глава 5: Ночь под Иркутском

Последняя ночь. Поезд, набирая скорость после Красноярска, словно почувствовал близость конца пути и рванулся вперёд с новыми силами. Стук колёс стал твёрже, настойчивее, неумолимее. Ско-ро-кон-ец. Ско-ро-кон-ец.

В купе царила неестественная, горькая тишина. После их страстного и бесплодного спора о природе измены наступило молчание – не мирное, а похоронное. Они извергли из себя всё, что копилось трое суток, все страхи, все желания, все доводы разума. Теперь внутри оставалась лишь пустота, похожая на выжженную пустыню.

Анна сидела, прижавшись лбом к холодному стеклу. За окном мелькали редкие огни сибирских деревень, одинокие и печальные, как её мысли. Она чувствовала себя опустошённой. Их диалог не принёс облегчения, он лишь обнажил пропасть. Они пришли к выводу, что обречены. Что правильный выбор – это расставание. Но от этого не становилось легче. Сердце ныло и бунтовало против такой разумной, такой невыносимой правды.

Евгений неподвижно сидел напротив, уткнувшись взглядом в темноту за её спиной. Его лицо было каменной маской, но по нервному подёргиванию пальца на руке, лежавшей на колене, Анна понимала, какая буря бушует у него внутри. Он проиграл их словесную дуэль. Его доводы о спасительной силе чувств разбились о её неприступную крепость долга. И теперь он переживал не только неразделённую страсть, но и интеллектуальное поражение.

Он вдруг поднялся, заставив её вздрогнуть.

– Я не могу больше, – хрипло произнёс он. – Я выйду. Ненадолго.

Она лишь кивнула, не оборачиваясь. Дверь купе открылась и закрылась. Она осталась одна. И одиночество это было в тысячу раз тяжелее, чем в первую ночь. Тогда было смятение и тревога. Теперь – горечь и осознание неизбежного конца.

Она не знала, сколько прошло времени. Полчаса? Час? Его не было. Тревога начала подкрадываться к её горлу тонкими, липкими щупальцами. Что с ним? Может, ему плохо? Может, он…

Она резко встала. Ей нужно было найти его. Убедиться, что с ним всё в порядке. Это была последняя ответственность, последняя дань тому, что между ними возникло.

Вагон спал. Коридор был пуст. Она прошла до тупика, заглянула в вагон-ресторан – он был закрыт. Сердце забилось чаще. Она спустилась в тамбур между вагонами. И там, у огромного грязного окна, в котором отражалось всё то же несущееся во тьму полотно, стоял он. Он курил, чего, как она думала, не делал. Плотные клубы дыма вырывались в чёрную дыру ночи, тут же срываемые ветром.

Услышав шаги, он обернулся. Его глаза в тусклом свете тамбурного светильника были красными от бессонницы или от слёз. Он смотрел на неё без удивления, словно ждал.

– Анна… – его голос был сиплым от дыма и чего-то ещё. – Зачем ты пришла?

– Я… я волновалась. Ты долго не возвращался.

Он горько усмехнулся.

– Волновалась. Какая трогательная забота. Возвращайся в купе. Здесь сквозняк. Ты простудишься.

Он повернулся к окну, давая понять, что разговор окончен. Но она не уходила. Она стояла и смотрела на его спину, на ссутуленные плечи, и её сердце разрывалось от жалости, от вины, от невыносимой нежности.

– Евгений, пожалуйста… – она невольно сделала шаг вперёд и положила руку ему на спину.

Он вздрогнул, будто от удара током. Он резко обернулся. И в его глазах она увидела не разум, не сдержанность, а голую, животную боль. Боль загнанного в угол зверя.

– Не надо, – прошептал он сдавленно. – Не трогай меня. Ради Бога, уйди.

Но она не могла пошевелиться. Её рука так и лежала на его спине, чувствуя напряжение каждой мышцы. Его лицо было так близко. Она видела каждую морщинку у глаз, каждую частичку щетины на его щеках, дрожь его губ.

И тут поезд резко дёрнулся, войдя на стрелку. Анна не удержала равновесия и грузно упала на него. Он инстинктивно обхватил её, чтобы она не упала. Они оказались в тесном, вынужденном объятии, лицом к лицу, грудь к груди. Его дыхание, с запахом табака и чего-то горького, обожгло её лицо. Его руки держали её за бока, и сквозь тонкую ткань её блузки она чувствовала жар его ладоней.

Она попыталась отстраниться, но он не отпускал. Он смотрел на неё широко раскрытыми глазами, в которых бушевала буря. И она замерла, парализованная близостью, этим внезапным крушением всякой дистанции.

– Вот видишь… – его голос был хриплым шёпотом, полным ненависти к самому себе. – Вот видишь, как легко? Один неловкий шаг, одна случайность… и всё. Ты у меня в руках. Я могу тебя поцеловать. И что тогда? Где твой долг? Где твоя честность? Они что, разобьются вместе с нами об эту стену?

– Отпусти меня, – слабо прошептала она, но её тело не слушалось. Оно прижималось к нему, ища тепла, ища спасения от ледяного ужаса происходящего.

– Нет, – его слово прозвучало как приговор. – Ты пришла сама. Ты протянула руку. Ты разожгла это вновь. Я пытался быть сильным. Я пытался быть тем, кем ты хочешь меня видеть – благородным рыцарем без страха и упрёка. Но я не стальной, Анна! Я из плоти и крови! Я сломался!

И прежде чем она успела что-то сказать, что-то сделать, его губы грубо прижались к её губам. Это не был нежный поцелуй. Это было отчаянное, яростное, почти злое действо. Поцелуй-протест. Поцелуй-отчаяние. Поцелуй-прощание.

Она застыла на мгновение, парализованная шоком. А потом… потом её тело ответило ему. Предательски, без её позволения, её губы разомкнулись, её руки впились в его волосы, её тело прильнуло к нему всем своим существом. Это было сладостно и ужасно. Это было падение в пропасть, о которое она так долго молилась. И это было… спасение.