Белое платье

Белое платье

(*)

Где дочь наместника подхватила эту болезнь ведает только Господь. Молодая, крепкая, красивая – ей не исполнилось ещё и семнадцати лет, а угасла! Да так странно, что многие из тех больных, что из столицы прибыли, и больнее её выглядели и старше были, а всё оставались на свете…

Справедливо ли это?

Господин Гануза пытался быть наместником и сейчас, держался последней волей, крепился, но краснели глаза, выдавали горе отца, и дрожало всё его сердце. Жене его было проще – она не скрывалась, разрыдалась, нет, не дано было горьким солёным слезам унять всю боль, но хотя бы выпустить её, чтобы хлестануло через край, чтобы всё вокруг затопило и самой в тех слезах утонуть – это под силу.

Пако был тут же. Мрачен.

– Парадокс, – процедил он, глядя на тонкий девичий силуэт на постели, – парадокс…

Господин Гануза метнул в него яростный взгляд. Выйти из горя в гнев оказалось куда проще, чем он себе представлял, ярость окрасила выцветший мир, да, в единый алый цвет, но это было всё же лучше той серости, осмыслённее той пустоты, что воцарилась в его душе.

– Ты! Ты же сказал, что нельзя её к тем больным…ты не лечил её!

Конрад, стоявший как раз между ними, пришёл на выручку. В своём скорбном ремесле он знал о горе всё. Знал, что горе зачастую сминается яростью, которая рвёт душу с той обманкой, что вроде бы именно ярость и есть высший смысл на эту минуту.

– Стыдись, наместник! – Конрад встал перед старым лекарем, – не у постели дочери!

И господин Гануза тотчас сник. Знало, да чего уж там, и правда ведь знало старое сердце его и ум видевший многое тоже знал – всякое бывает на свете. Бывает, что те, кто крепок и молод от простуды в могилу сходят, а те, кто одной ногой в могиле той стоит, вдруг выходят из неё и живут, хотя никто не даёт им надежды.

На всё воля божья!

Но обида душит. До слёз душит. Почему его дочь? Почему Эмми? Не другие?!

И про Пако знает Гануза многое, помнит, как Пако и его самого на ноги поставил, в буквальном, к слову, смысле! В столице дело было – пустяковая царапина, кажется, а потом песок попал, ну в столице и сказали, что пустяковый будто бы нарыв внутрь гной пустил и оставаться теперь Ганузе одноногим, если быстро успеть всё сделать, то лишь ступни лишится, а дальше, чем дольше тянешь – тем хуже страдание.

Плюнул тогда Гануза. Чем калекой жить решил у себя в Алькале помереть. Помереть он уже и приготовился, когда Пако к нему заглянул на ногу посмотреть. Тотчас и рассвирепел Пако, велел подать себе таз с водой, полотенце и кусочек угля, да ещё стакан крепкого вина – самого крепкого, что только было у наместника. Распили пополам, один, чтобы больно не было, другой, чтобы дрожь прошла.

Резанул Пако ловко, быстро, орали оба – один, чтобы боль изнутри не разорвала, другой, чтобы слова-приказания дошли яснее.

– Дыши, ртом дыши, но дыши! – орал Пако, пока Гануза вспоминал все бранные слова.

Но к утру всё спало – и припухлость ноги, и боль…

Нет, не от зла Пако велел Эмми не приближаться к тем больным. Они непонятно сколько в себе носили этой дряни, что разъедала кожу до костей, превращала кожу в сухость, словно пергаментную, иссушала всё язвами. Не от зла, но надо было кого-то винить. Не Бога же.

– Для горя времени у нас будет много, – Конрад всё также стоял между ними, – но прежде, ты ещё отец и должен сделать последнее для дочери. Проводи её так как следует, не дай её душе уйти от нас в тяжёлой тревоги. Плачь о ней, но не бросайся на невинных.

Конрад говорил простые слова, но то, как он это делал, его голос – мягкий, ласковый, участливый, а не приторный, возносили его слова на какую-то новую высоту. Сами собою опустили руки у наместника, и ярость схлынула, словно не было её, осталось лишь бессилие.

Это всё наяву. Это уже не изменить.

– Сделай как надо…– хрипло попросил Гануза, отводя взгляд от тонкого силуэта. Его дочь! Его дорогая дочь, которая ушла в ничто, не успев вкусить этой жизни – не узнав ни сладости её, ни горечи, ни яркости.

Конрад кивнул. Он всегда делал так как надо. Никакие деньги, данные ему большим количеством или же даже неотданные полной суммой – Алькала жила по-разному – не делали для него какого-то разделения. Ко всем умершим Конрад относился с одинаковым почтением и каждого старался напоследок одарить последним земным счастьем, обрядить в достойные одежды, припудрить, расчесать. Это был его долг. Кем он был выставлен? Пожалуй, Конрад выставил его сам себе. Всю жизнь он относился к мертвецам с последним почтением и тому же учил и Маркуса сейчас, помощь которого, надо сказать, в последнее время была очень кстати – годы брали своё, а работа не угасала.

Да и сам знал это Гануза, но сказать что-то надо было. Слова – иллюзия собственной значимости, мол, он что-то ещё решает на свете, видели? А что он мог решать? Для кого? Не сумев защитить самое дороге, что у него было, как мог он решать за других?

– Как это случилось? – спросил Конрад, когда Гануза, постаревший за какие-то несчастные минуты лет на десять, тяжело ступая, покинул комнату.

Обычно Конрад не спрашивал как и что происходит. Для него был факт – смерть. Но здесь ситуация была какой-то дикой. Это ведь Эмми! Та самая Эмми, которую Конрад помнил ещё ребёнком. Да, она всегда суетилась подле отца, когда он выступал на площади Алькалы. Весёлая, подвижная, смышленая…