Белоснежка для дознавателя

ГЛАВА 2. «Румяная свинка» и бледная немочь

Если ты сиротка с богатым наследством —

бойся не врагов, а родственников!

Из «Румяной свинки» несло пирогами на всю улицу. Даже у Веры закружилась голова и в животе забурчало от аромата сдобы, корицы, малины, яблок. А девчонка, которая шла теперь, как и сказала ведьма, с ней рядом, всхлипнула и покачнулась.

— Вот же немочь бледная, — пробурчала Вера, подхватывая ее под руку. Зыркнула на случившегося рядом мужика, их много толпилось возле уличного прилавка. Тот понял без слов, распахнул перед ведьмой и ее спутницей дверь в харчевню, придержал, пока входили.

Внутри было шумно и многолюдно — слишком многолюдно для довольно маленького помещения. Вера, поморщившись, направилась к стойке. Там управлялась сочная баба лет сорока, рыжая, румяная, веселая, натуральная «ягодка опять». Успевала и пирожков отпустить, и винца или сбитня налить, и пошутить, и сдачу отсчитать.

— Ты хозяйка? — спросила Вера.

— Истинно так, госпожа ведьма, — с приветливой улыбкой отозвалась рыжая. — Доброго вам праздничка! Пирожков отведаете? Сама пеку.

— Ты, милая, найди-ка нам место от шума подалее, — попросила Вера. — И подай, коли есть, отвара куриного горячего. От пирожков и сбитня тоже не откажемся.

Трактирщица окинула обеих цепким взглядом, кивнула, разом растеряв приветливость да веселость:

— Пойдемте.

Местечко нашлось в крохотной комнатушке за кухней. Здесь было жарко и ароматно, половину стола занимала накрытая чистым полотенцем кадушка с тестом, а на другую половину трактирщица выставила две глубоких тарелки с наваристым бульоном, две кружки дымящегося огненного сбитня и блюдо с горкой, нет, целым Эверестом румяных пирожков. Сказала:

— Позовите, если что еще нужно будет, я услышу, — и убежала обратно в зал.

— Ешь, — скомандовала Вера. И сама взялась за ложку.

Ела спокойно, не торопясь: пусть ребенок в себя придет. Но девочка, опустошив тарелку с бульоном и потянувшись за пирожком, вдруг замерла и разрыдалась.

— Ох ты ж, — вздохнула Вера. — Дитя неразумное. Успокойся.

— Г-госп-пожа ведьма…

— Успокойся, кому сказано! — прикрикнула, и девочка замерла, уставилась на ведьму испуганным котенком. — Не та нынче ночь, чтоб рыдать. Тварей Бездны приманишь.

— П-простите…

— Так, — вздохнула Вера. — Для начала: держи свое имущество.

Выложила на стол золотую брошь, и слова замерли в горле: только теперь рассмотрела «побрякушку». Букет васильков, перевязанный синей лентой. Золото и сапфиры. И магия — сильная, добрая, теплая. Охранный амулет, да не простой, а с кровной привязкой. За такой одними деньгами не расплатишься, отец этой малахольной наверняка и собственной кровушки не пожалел для зачарования.

— Вот уж точно, дитя неразумное, — покачала головой Вера. — Такая силища… Пуще глаза беречь должна была! Из рук не выпускать! А ты продавать потащила. Да еще и на враньё Пройдохино купилась. «Латунь и стекляшки», надо же! Латунь от золота отличить не можешь? Настоящий родовой артефакт чуть на пирожок не променяла. За пятачок! — Вера взяла с блюда пирожок, повертела у девочки перед глазами. Румяный, с чуть заметной алой полоской на боку: малиновая начинка проглядывала сквозь тонкий слой сдобного теста.

Откусила, прижмурилась довольно.

— Вкусный. Ешь, ребенок. И рассказывай, как дошла до жизни такой.

Девочка длинно вздохнула, сцепила пальцы в замок и начала тихо, почти шепотом:

— Я у дядьки живу. Они с теткой говорят, что из милости, а только неправда это! Как так «из милости», когда он наш дом и папину мастерскую своему сыну отдал, а тетка все мое приданое себе забрала? Только, вот, подарок папин остался, — обвела пальцами синюю ленту на броши-амулете. — Мне ее папа подарил, как двенадцать лет стукнуло. Я почему поверила про латунь и стекляшки? Дядя с тетей не отобрали, и Арис тоже… а он ведь играет, ему вечно деньги нужны…

— Арис?

— Дядькин сын, — тихо объяснила девочка. Братом, что характерно, не назвала.

— Из-за магии не отобрали, — вздохнув, объяснила Вера. — На родную кровь вещица зачарована крепко, с любовью и на охрану. А ты батюшке своему была роднее, чем твои дядя с тетей да их сыночек. Пока эту брошку носишь, она тебя от зла хранит.

— Так вот почему… — девочка замолчала, не договорив. Только быстро, привычно сколола брошью края кофты, да еще сверху ладошкой прижала.

— Плохо тебе у дядьки живется, — даже не спросила, а как очевидность сказала Вера.

— Он меня за Ариса выдать хочет, — передернувшись, пожаловалась девочка. Схватила кружку, отпила горячего сбитня. И сказала уже спокойно: — Я его боюсь.

— Кого? Дядьку или Ариса?

— Обоих.

— Ясно, — Вера кивнула. Одного имени хватило, чтобы понять, о какой семье речь. Как не понять, если городишко меньше нормальной современной деревни. Все всё обо всех «знают», а чего не знают, то выдумают. Историю оружейника Петриса Груади и его брата Боргеуса рассказали Вере Канария с Гияной, когда она только сюда попала, едва в себя пришла от шока, а ведьмы-«коллеги» взялись ее просвещать о месте, где оказалась, о славном городе Киартоне и его жителях, и о магии, конечно. Как раз на слуху было, весь город гудел от пересудов. Дело там случилось темное и непонятное. То ли сам оружейник с братом поскандалил, то ли жены их чего не поделили, а только сгорел Петрис с женой вместе за три дня от черного проклятия. Вера удивлялась еще: как так, жертвы есть, виновных весь город знает, а правосудие, правосудие-то где?!

— Мало ли что весь город знает, — пожимала плечами Гияна. — Знать мало, доказать надо. Боргеус кровью и жизнью поклялся, что ни сам, ни жена его, ни сын ни при чем. Убивался на похоронах, племянницу-сироту в семью принял.

— А проклятия дело такое… темное, — добавляла Канария. — Иной и сам себя проклянет, если в сердце злоба. Твари Бездны не спят. Да и распознать уметь надо. Лекари смотрели — ничего смертельного не увидали, только сглаз да простуду.