Белоснежка для дознавателя

ГЛАВА 3. Ведьмин дом

Если дом тебя пугает,

напугай его в ответ!

Дом ведьмы стоял в самом конце Аптекарской. Старый, каменный, мрачный. Да здесь почти все дома такими были. Совсем не похожие на деревянные добротные пятистенки ремесленной слободы или кирпичные купеческие хоромы. Сразу ясно, ведьмовская улица.

Забреди сюда Виалин прежде, наверняка перепугалась бы до смерти. Теперь же, вот странно, совсем не боялась. Новое имя, уже названное ведьмой, пусть пока и не нареченное по всем правилам, прикрыло от бед и страхов, а резкое, почти сердитое «в ученицы возьму» убрало давящую тяжесть в груди: ни дядька, ни Арис теперь ее не достанут! Вот кого по-настоящему стоило бояться, а ведьма и ее соседи… ничего, привыкнет. Такие же, поди, люди, как и прежние соседи — оружейники, только работа другая.

Был бы у Виалин ведьмовской дар, она бы и сама в ученицы попросилась, что такого. Но к магии дочка оружейника была неспособна, а потому, поспешая за ведьмой, гадала, чем же станет заниматься теперь. Стирать, убирать, печь топить да кастрюли драить, как у тетки? В ремесленной слободке многих учеников только такой работой и нагружали, особенно поначалу. Но госпожа ведьма ясно сказала, что служанка ей не нужна. А чем еще, если с волшбой да ведовством помочь не в ее силах?

Но, едва ступила на первую ступеньку высокого крыльца, мысли да вопросы враз из головы вылетели.

Дом пугал. Давил. Будто недоволен был, не желал впустить чужачку. Виалин попыталась нащупать брошку-оберег, пальцы соскользнули по гладкому меху теплой шубы, и тут ведьма подхватила под локоть. Прикрикнула:

— Не балуй, дурная ты хата! Свои. А ты входи, не пугайся. Ритуал проведем, признает.

Ступеньки недовольно заскрипели под ногами. Дверь тоже отворилась со скрипом, протяжным, пронзительным. Над головой вспыхнул светлячок, неяркий, меньше свечки, но темноту разогнал. В крошечном закутке за дверью стоял веник, и ничего больше. Виалин смотрела, изумляясь, как ведьма обметает с ног снег, приговаривая речитатив незнакомого наговора. В их доме такого заведено не было. А когда веник и по ее ногам прошелся, не выдержала, спросила:

— А зачем?

— А чтоб грязь в дом не нести, — ответила ведьма. — Ни вот такую, — показала на натекшую с обуви лужицу, — ни вот эдакую, — шевельнула ладонью как-то по-особенному, и девушка увидала вдруг что-то мерзкое, черное, вроде жирных раскормленных червей, только не настоящих, а… призрачных, что ли? Веник шоркнул по полу, и их не стало.

— Что это?..

— Чьи-то мысли дурные, пожелания нехорошие. Да нынче ясно, чьи, небось Пройдоха не обрадовался, что выгодная покупка сорвалась. Раздевайся, шубу, вон, на крючок вешай. Завтра вернем хозяйке. Туфли в руки бери и ступай за мной. Закончим дело, и спать.

За дверью Виалин ожидала увидеть что угодно, только не то, что увидела на самом деле — самую обычную прихожую с сундуком для обуви и крючками для одежды, с бронзовой масляной лампой, подвешенной к низкому потолку, с беленой изнанкой кухонной печи и крутой лестницей наверх. Даже половик полосатый почти такой же, как в отчем доме был. И ступить на него босиком оказалось приятно, будто в детство вернулась. Но долго босой оставаться не пришлось, ведьма достала из сундука толстые вязаные следы:

— Держи. Заморозила ноги, поди.

Крышка сундука клацнула, будто зверь зубищами лязгнул. А ведьма распахнула дверь в кухню, обернулась, поторапливая. Девушка по наитию поклонилась, входя за ней следом, проговорила:

— Добра дому и сердцу его. Тепла да радости.

Словно ответом на ее слова, затеплился под потолком огонек: лампа зажглась. А дальше… дальше Виалин увидела самую настоящую ведьмовскую ворожбу! Да не ту, что творится перед всеми на площади, а тайную, домашнюю.

Взмах руки — и в печке разгорелось пламя. Не робкий огонек, который еще раздуть надо, а сразу сильное, горячее. Мановение ладони — и на пол перед печкой с грохотом прилетела огромная деревянная лохань, и тут же наполнилась водой, словно из ниоткуда. Посыпались в воду растертые травки, полилось, пузырясь, зелье, и кухню наполнил кружащий голову аромат цветущей липы, меда и парного молока. Лета и солнца. Тепла.

— Раздевайся и ныряй, — приказала ведьма, и в суровом голосе отчего-то почудилось веселье.

Горячая вода обняла, тепло пробежало по каждой жилочке, а уж как приятно стало замерзшим ногам, слов нет. Виалин блаженно прикрыла глаза — и тут же открыла, услышав, как изменился голос ведьмы. Страшным стал, глухим, неживым будто.

— Забери, огонь, злую судьбу, пеплом развей! Гори, что на имя завязано, пылай, что к имени привязано, жить не мешай! Нет больше Виалин! — и полетели в печку, прямо в огонь, ее растоптанные до дыр туфли, изношенное платье да старая теткина кофта. Затрещали, рассыпая искры, задымили, и почудилось, что взвыло что-то там, в огне, да так страшно! Вой заметался в трубе, улетел к небу вместе с дымом, а огонь вдруг погас, как не было. И пепла не осталось!

А ведьма опрокинула над головой безымянной теперь девочки ковш с водой и снова заговорила, теперь тихо да ласково:

— Народись с новой судьбой, прими имя новое — Аня, Аннушка, Анюта. Новое имя, новая судьба, нет больше старого зла. Вылезай, и спать. Остальное до завтра потерпит.

Аня и сама не поняла, как оказалась в кровати, на мягкой перине, теплым одеялом укутана. Блаженно вздохнула, закрыла глаза и тут же заснула.

Разбудил солнечный луч, защекотавший ресницы. Это сколько же она проспала? Зимой солнце поздно встает…

Но никто ее не будил, не подгонял подниматься и приниматься за работу, а стоило открыть глаза и увидеть незнакомую комнату, как тут же вспомнилось вчерашнее. Все сразу, сумбурно и вперемешку, и Анюта принялась раскладывать в голове все по порядку, начиная с похода в лавку ювелира. Его «латунь и стекляшки» и свою растерянность, и отчаяние с едкой горечью пополам, и вмешательство городской ведьмы. Пирожки — настоящие, свежие, праздничные! Давно позабытое чувство не просто сытости, а удовольствия от вкусной еды — тетка на пропитание много не тратила, берегла на чем могла. Добрую трактирщицу и ее теплую шубу, каменные дома Аптекарской, скрипучие ступеньки…