Белые перчатки Морица

Белые перчатки Морица

Белые перчатки Морица

В храме Морица пахло холодным камнем, горелым воском и чужим раскаянием. Аня считала, что раскаяние пахнет именно так: воском, пылью и мокрой шерстью, а ещё старыми книгами. Люди приходили сюда с улиц столицы — избитые, пьяные, виноватые, брошенные, обворованные, проклятые, изнасилованные, обнеженные, умасленные и обкуренные. Они падали на колени перед алтарём, смотрели на золотой лик Морица и шептали:

— Помилуй.

А жрицы смотрели на них сверху вниз с таким выражением, будто милосердие было дорогой тканью, которую нельзя выдавать каждому смерду.

Аня была самой младшей послушницей. Самой младшей и самой удобной. Ей по-матерински доверяли мыть полы, выносить чаши, стирать покрывала, кормить нищих, протирать гнойные раны юродивых и молчать.

Молчание у неё получалось лучше всего. Её этому учили с детства. Иногда рукой, чаще старой бечёвкой, служившей поясом.

Когда отец бил её за разбитую кружку, мать стояла у печи и говорила:

— Не зли его, Аня.

Аня пережидала. Потом пережидала ещё. Потом выросла и поняла, что вся её жизнь стала одним большим ожиданием. Ей хотелось, чтобы кто-нибудь из её окружения наконец встанет и скажет: «Довольно».

Но никто не говорил. Даже боги. Это было странно. Аня молча возмущалась.

В храм она пришла не от святости, а от усталости: ей казалось, что если войти в место, где на стенах написано о милосердии, то милосердие начнёт происходить само собой, друзья излечатся от вражды, родители – от ненависти. Как дождь, который очищает дубы от пепла бабы-яги, рассыпавшей по небу хворь. Как болезнь, которая отступила перед чарами великого священника. Как чудо, которое возрождает жизнь в камне и заставляет плодоносить обугленный ствол древа.

Однако в храме милосердие выдавали по расписанию: по утрам — бедным, если они не пахли слишком сильно; по праздникам — вдовам, если те плакали достаточно пристойно; по особому распоряжению настоятельницы — богатым грешникам, если они жертвовали серебро или даже золото.

Сестра Марушка, старшая жрица, среди всей сестрии единственная носила белые перчатки. Она не снимала их даже тогда, когда благословляла умирающих. Её руки никогда ни к чему не прикасались напрямую: ни к грязи, ни к крови, ни к людям. Аня не помнила, чтобы к неё прикасались руки сестры Марушки.

— Милосердие, дитя моё, — говорила она Ане, — должно быть разумным. Иначе оно становится распущенностью, необузданной труппой шутов.

Аня кивала. Она всегда кивала.

В храме были ещё три послушницы: Тереза, Якуба и Катерина. Как и остальные в храме Морица, женщины одаривали Аню милосердием, измеряя её строгой мерой весов. Они называли Аню «наша тихая голубка».

— Голубка, принеси воды.

— Голубка, почисти лампады.

— Голубка, ты же добрая, постой вместо меня у ворот.

Они смеялись ласково, почти нежно. Так, как смеются люди, уверенные, что имеют права. Но Аня знала: они не любят её. Сердце ведь не обманешь! И без колдовской магии можно понять, что на уме у этих людей. Но всё равно ходила с ними на рынок, слушала их разговоры, делилась освященным хлебом, отдавала им лучшие чародейские яблоки из пожертвований.

Вечером, когда храм пустел, одиночество становилось огромным, как всё королевство. Аня сидела у алтаря и спрашивала: “А плохие люди всё-таки остаются людьми?”.

Однажды ночью стражники привели мальчика. Ему было лет двенадцать. Худой, с острыми плечами, в порванной рубахе. Он не плакал, только смотрел на всех так, будто видел палачей перед собой. Мальчик считал, что взрослые сначала ломают, а потом спрашивают, почему ты такой кривой. У него не было желания раскаиваться за грехи – за это ему подарили милосердие темницей.

— Одержимый, — сказал стражник. — На площади кричал чужими голосами. У женщины лавку опрокинул, все яблоки чернь пособирала, имущество с десяток геллеров испорчено. Камни сами полетели — две старухи видели, как он читал проклятие.

Мальчик молчал.

Сестра Марушка вышла из боковой двери, зажгла восковые свечи, принесла с собой пухлую судебную книгу. Белые перчатки в свете ламп казались двумя мёртвыми голубями.

— Имя?

Мальчик не ответил.

Тереза наклонилась к Ане и прошептала:

— Смотри, сейчас начнётся самое интересное. Уж демоны всегда интереснее нищих.

Якуба прыснула, показав на ведро: “Тебе потом стирать с пола!”

Аня посмотрела на мальчика. У него была рассечена губа. На шее — след от верёвки или грубой руки. Он не выглядел одержимым. Испуганный зверёк в храме милосердия, которого нет.

Страх — это тоже чужой голос. Иногда он говорит за тебя, а ты не можешь и пошевелиться.

— Его нужно передать дознавателям, — сказала сестра Марушка. — Если в нём поселилось семя князя тьмы, мы не имеем права рисковать храмом.

— А если нет? — неожиданно спросила Аня.

Все обернулись. В храме стало тихо, так тихо, что было слышно, как капает вода в медную чашу.