Белый шум

10 мая 2023

Когда я взяла телефон и увидела в телеграме: «Лёша пропал без вести», первой мыслью почему-то было: я больше никогда не наору на него за разбросанные по спальне носки.

Ужасно идиотская мысль. Почему именно она?

Кастрюля зло зашипела. Бульон брызнул на недавно отмытую чёрную плиту и сразу закипел мелкими пузырями. Я машинально выключила конфорку и положила телефон обратно на влажную разделочную доску, покрытую старыми царапинами от ножа.

Пропал без вести.

Только сейчас смысл этих слов начал доходить.

Окно было открыто настежь. Майский ветер шевелил тюль. На градуснике снаружи — +8°.

Я подошла к окну и уставилась во двор.

Сзади скрипнул стул.

— Мам, а как думаешь, папа привезёт мне танк? Как обещал?

Серёжа сидел за кухонным столом и рисовал синим фломастером круги в альбоме. Другой рукой ковырял край клеёнки.

В другое время я бы сделала замечание. Сейчас только сглотнула ком в горле.

— Наверное, Серёж. Будем прямо под окнами парковать.

Я моргнула несколько раз, пытаясь не дать слезам выступить.

Голос прозвучал слишком ровно. Как чужой.

— Сына, я сейчас приду. Минут пятнадцать — и будем завтракать, хорошо?

Он кивнул, даже не подняв головы.

Я прошла мимо стола, стараясь не смотреть на рисунок. Зелёные танки с кривыми дулами, круглые мины, чёрные человечки. С тех пор как Лёша уехал, Серёжа почти перестал рисовать что-то другое.

Телефон скользнул в ладонь вместе с каплями конденсата.

Спальня встретила полумраком. Шторы я не открывала уже несколько недель. С тех пор как начала спать одна, мне стало всё равно, как эта комната выглядит днём.

У тумбочки всё ещё валялись Лёшины носки. Раньше из-за них мы постоянно ругались. Теперь я специально их не трогала. Будто он просто вышел на кухню и скоро вернётся.

Я села на край кровати и снова открыла сообщение.

«Лёша пропал без вести. Вчера под Бахмутом».

Под Бахмутом бои шли уже почти год. До войны я знала про этот город только то, что он где-то на Украине. Теперь каждый день читала телеграм-каналы военкоров, сводки и комментарии. Как будто если читать достаточно долго, можно что-то изменить.

За дверью послышалось тихое постукивание фломастера по столу. Серёжа всегда так делал, когда сосредотачивался.

Я легла поверх покрывала и провела рукой по пустой стороне кровати.

Ткань была прохладной.

Телефон завибрировал так резко, что я выронила его на пол.

Людмила Степановна.

Я смотрела на экран и не отвечала. Потом пришло сообщение:

«Аня. Возьми трубку».

Следующий звонок я всё-таки приняла.

— Алло.

— Ну наконец-то, Ань, — сказала свекровь. В голосе привычно звенел металл. — Ты уже знаешь?

Я закрыла глаза.

— Да.

На том конце несколько секунд молчали.

Потом Людмила Степановна тихо сказала:

— Это твоя вина.

И положила трубку.

Тишина после её слов показалась громче самого звонка.

«Это твоя вина».

Не сегодня. Тогда, возле СИЗО, она сказала почти то же самое.

Помню серый бетон, запах хлорки и ветер. Людмила Степановна стояла напротив меня в тёмном пуховике и говорила спокойно, почти шёпотом:

— Если бы не твои истерики, он бы не напился. Не напился — не полез бы в драку. Не сел бы.

Я тогда ничего не ответила.

Только смотрела на решётки в окнах и чувствовала этот казённый запах хлорки. Потом ещё долго казалось, что им пропахла одежда.

С кухни донёсся голос Серёжи:

— Мам! Смотри, какой танк!

По пути на кухню мельком поймала собственное отражение в зеркале прихожей: бледное лицо с красными следами от слёз, пустой и потухший взгляд.

Сын поднял альбом.

Из люка выглядывал человечек с чёрными усами.

— Это папа.

Я кивнула.

— Красиво получилось.

В раковине стояла пригоревшая овсянка. Я попыталась сварить новую, но руки плохо слушались. Ложка выпадала, хлопья сыпались мимо кастрюли.

— Мам, а папа сейчас спит?

— Нет. Там сейчас день.

— А танк водит?

— Наверное.

— А когда он приедет, мы опять поедем на море?

Я отвечала автоматически.

«Папа занят».
«Папа работает».
«Папа защищает».