Белый свет

Пролог. Шрамы

24 декабря, Рождественский сочельник. Десять часов утра.

В коридорах Особого отдела по магическим преступлениям было так неожиданно тихо, что Аристарх Мартынович Огнев слышал, как скребут мыши под полом, побулькивает вода в радиаторе водяного отопления и как за толстым стеклом окна воет северный ветер, гоняя по Гороховой улице колючую поземку. Такая тишина была здесь возможна только накануне большого праздника.

Весь город — от самых заснеженных крыш до каменных мостовых — замер в радостном ожидании. Извозчики красовались в новых, идеально отполированных калошах. Надменные шоферы моторов сменили кожаные кепи и куртки на обязательные волчьи шапки и полушубки.

В окнах домов виднелись силуэты ёлок, еще не зажжённых, но уже увешанных стеклянными шарами и золочёными орехами. С улицы доносился радостный гул — народ спешил завершить последние дела перед вечерней службой.

Все куда-то шли. Всех где-то ждали.

Его никто не ждал.

Аристарх сидел за своим массивным письменным столом, уставившись на маленькую бархатную коробочку, лежавшую поверх документов. Внутри неё, на белом атласе, тускло поблёскивал серебряный крест на алой муаровой ленте. Орден Святой Анны третьей степени. «За самоотверженность при исполнении служебного долга в приснопамятную ночь на Дворцовой площади». Посмертно. Потом, когда выяснилось, что старший следователь и надворный советник Огнев всё-таки вовсе не умер, а только лишь ранен, орден у него не забрали. Оставили.

Как шрам.

Его пальцы, холодные даже в тепле жарко натопленного кабинета, коснулись металла, и память швырнула обратно в ту ночь.

Или не в ту? Память штука коварная...

Смех той, прежней Сашеньки, тихо звенел, словно далекий колокольчик. Она ведь тогда приходила за ним. Аристарх успел только подумать, как же холодно ей в легком платье, даже зачарованном. И надо бы накинуть свою шинель ей на плечи.

И тут грянула ослепительно-белая вспышка, снова разрезавшая его мир пополам. Всепоглощающее давление, выворачивающее наизнанку нутро, кости, душу. Ощущение, будто его разрывают на части, стирают в порошок, сжигают в магическом пламени. Белая, чистая, беспощадная боль. Он упал тогда навзничь, и снег под спиной ощутился уже не холодным, а обжигающе-липким, пропитанным его собственной кровью.

Забери меня, Сашенька. Куда же ты, не уходи!

Тени сгустились над ним. Из кровавого тумана, плывущего перед глазами, проступили вдруг лица, склонившиеся в напряженном внимании. На фоне пляшущего отблеска пожара они показались особенно бледными. Прозвучал мужской голос, измученный, но решительный, твердый: «Держи крепче. Еще немного. Здесь, у плеча. Видишь, осколок. Веду его, подхвати».

В ответ ему послышался женский, нежный и тихий, но полный такой сокрушительной силы, что, казалось, им можно сворачивать горы: «Я не отпущу его. И не подумаю».

И тепло. Странное, быстро пульсирующее тепло, идущее от их вздрагивающих ладоней. Оно мягко входило в разорванную плоть, сшивало, сращивало изнутри, тушило тот адский холод.

Красивые они были. Маги-целители… Он успел заметить алые отвороты черной шинели. И совсем юные. Практически дети…

Эти дети спасали людей, когда вокруг него рушился мир.

Аристарх крупно вздрогнул, отрываясь от холодного креста. Ладонь левой руки судорожно прижалась к занывшей груди поверх грубой шерсти форменного сюртука. Там, под тканью рубашки и плотной повязкой, скрывалась живая, всё еще не зажившая рана. Вот уже почти год она была с ним, терзая настойчивой болью, будто под ребра вшили осколок той ночи.

Врачи разводили руками. «Остаточная магия взрыва, Аристарх Мартынович. Материя хаоса. Она пожирает вашу собственную силу. Будем надеяться, что утихнет. Со временем… Или нет».

Он знал, что боль не утихнет. Она ежедневно разъедала его изнутри. По капле высасывала жизнь, оставляя лишь пустую и хрупкую оболочку.

Похолодевшими пальцами надворный советник и первый помощник начальника столичной сыскной полиции нервно смахнул коробочку с орденом в ящик стола. Глухой стук раскатился по пустому кабинету. Весь их отдел опустел ещё вчера. Кто укатил с семьями на дачи, кто засел по квартирам, готовясь к сочельничным гуляниям.
Даже вечно дремавший в приёмной дежурный курьер выпросил отгул. Даже приставленный к Огневу писарь-студент сбежал, будь он неладен. С дежурства в сочельник!

Огнев мог бы тоже уйти. Но куда?

Домой? В ту самую пустую квартиру на Малой Морской, 19, куда он вот уже пять лет как боялся возвращаться? Где на туалетном столике его спальни до сих пор стоял флакон с её духами — «Белая сирень» от Брокара — и лежала брошь в виде изумрудной стрекозы, которую он так и не успел ей подарить? Где каждая вещь напоминала о ней.

Сашенька. Его милая, весёлая, бесстрашная Сашенька. Его сердце. Погибшая от рук всё таких же безумцев, мечтавших «очистить мир от магической скверны». Тогда их поймали, но поздно. Слишком поздно для них.

Аристарх резко встал, заставляя себя дышать ровно и глубоко. Боль в груди отозвалась ударом. Нет. Лучше здесь. Среди протоколов, досье и холодной, безжалостной логики фактов. Здесь он ещё что-то мог контролировать. Здесь он ещё был полезен.