Белый веер

Пролог и Смерть.

Встречали ли вы когда-нибудь абсолютное зло в реальной жизни? Нет, не этих киношных картонных злодеев, которые заливаются хохотом после пафосных речей перед тем как пытаются убить главного героя. А людей, чьи практически фантастические способности употребляются на то, чтобы нести абсолютное разрушение и смерть?

Настоящая бездна всегда безмолвна и буднична. Она не носит карнавальных масок, она маскируется под привычный шум повседневности, под шелест купюр и тихий рокот дорогих моторов или под шум огромной промышленной зерносушилки. Именно там, где холодный расчет встречается с полным отсутствием человечности, рождается истинный кошмар.

Сначала Лей Шин решил, что парень просто поскользнулся. Его нога проскользила по гладком наливному бетонному полу, смоченному водой, как по ледяному катку. В душевой было тихо, только капал кран, и в тот момент, когда тело — вопреки всем законам юности и инстинктивному умению сохранять баланс — должно было выровняться, слегка пошатнувшись, его колено безвольно подломилось. Тело, подхваченное инерционным толчком, мягко, взметнулось вверх на несколько миллиметров, словно подчиняясь неведомой силе, и столь же нежно, подобно нахлынувшей и тут же отступившей морской волне, опустилось на пол.

Голова запрокинулась, натягивая жилы шеи, и безжизненно свесилась с моечного возвышения. Руки, живописно разомкнутые, словно ветви **плакучей софоры** (*huái shù*), эротично расслабленные, легли выше головы, натянув мышцы живота, груди и паха, — это случайное движение вмиг превратило обычную мужскую фигуру в эталон совершенства.

Прошла пара секунд, и из разбитого затылка хлынула густая, насыщенная тьмой кровь, заставив Лей Шина брезгливо отступить босыми ногами. Эта смерть казалась «неправильной» — слишком возвышенной, слишком умиротворенной. В мире людей смерть — это всегда мука: будь то удушье, сбивчивый ритм сердца или спазм легких. Этот же человек покинул бренный мир с пугающей грацией, и эта красота заглушила в мозгу Лей Шина тревожный сигнал опасности. Жертва была самой юной и безупречной среди всех заключенных. Лей Шин внезапно осознал: следующий на очереди может быть он сам. Озарение, пришедшее с тяжестью невысказанного проклятия, заставило его содрогнуться.

Охрана, грубо расталкивая толпу, метнулась к упавшему; они проверили пульс, поспешно выгоняя арестантов из душевой. Лишь спустя два часа Лей Шин узнал, что парень мертв.

Это была третья жертва. Молодой парень. Привлекательный, с огромным кадыком, который теперь выглядел как выступ на крутом склоне. Выгнутая шея и артистично разомкнутые, словно в застывшем жесте, ладони.

Секс, вожделение. Они ощущались рядом с телом так же явственно, как и эйфория убийцы, застрявшая в душном тюремном воздухе. Лей Шинг чувствовал её на самом кончике своего языка. Жрал её, медленно возбуждаясь.

Если ты сам не такой, если ты нормальный, ты никогда не сможешь это почувствовать. Эта гадкая, липкая эйфория рождалась не от самого факта убийства — это была сложная смесь эстетической красоты, сытой удовлетворенности и абсолютного, безграничного контроля. Его ощущают только охотники, загоняющие дичь, и маньяки-убийцы. Это единственные существа, кто убивает не ради защиты и не ради того, чтобы просто выместить злобу, а для того, чтобы скормить себя этой эйфории.

Для самого Лей Шинга эйфория была валютой — самой редкой и самой дорогой эмоцией на свете. Именно её он дозированно дарил людям во время разговора, настраивая голос на нужную частоту, и именно из-за этого наркотического всплеска чужие разумы ломались, заставляя людей делать всё, что он хотел.

Эйфория — это то, что объединяет таких, как они. Способность её генерировать, оставлять ее след и читать её как скрытый шифр на скрижалях.

Он задержал взгляд на секунду дольше на теле. Воздух в изоляторе застыл, пахнущий известкой и сыростью, но Лей Шинг пытался нащупать сквозь этот шлейф иное — был ли физический, сексуальный контакт между убийцей и жертвой или же финальным актом стало само уничтожение жизни. Он не знал, не чуял наверняка, но то, что убийца фанатично хотел обладать этой жертвой, угадывалось без сомнений.

Лей Шинг сам был маньяком, и как маньяк он прекрасно знал: насилие и секс для таких, как они, — это никогда не просто тандем, это слепленное в вязкий пульсирующий узел сам смысл их бытия. Удовольствие неразрывно следует за смертью и влечением, там где есть страсть. Насилие это лишь средство для реализации акта обладания объектом. Пенетрация в контексте максимально возможного поглощения, проникновение внутрь чужого существования, но без грубого, мясницкого разрушения плоти.

Нет. Здесь была не та интенсивность. Слишком мало слепого, животного бешенства.

Даже само убийство казалось запредельно кинематографичным, выверенным, словно кадры из мрачной манги или культовых японских арт-фильмов, где смерть всегда эстетски красива. Этот маньяк упивался не самой жертвой, не её предсмертными судорогами — он задыхался от восторга перед той идеальной картинкой, которую только что создал своими руками.

Художник? Фотограф? Или, может, колорист? Определенно, это был профессиональный деятель визуального искусства. Человек, который ловит чистый приход от собственного творчества и годами привык прятать свои черные, уродливые патологии на самом видном месте — прямо на рабочем месте.

Лей Шинг не был убийцей. Он был уважаемым бизнесменом с небольшим криминальным прошлым. В его послужном списке было несколько эпизодов недоказанного мошенничества, участие в организованных преступных группах на правах консультанта и небольшой салон винтажных автомобилей Мерседес без франшизы в городе, куда его изгнали после того как глава триады, покровительствовавший ему, был убит, а его территория поделена между конкурентами.

Человек, у которого может быть все что угодно в любой момент по простому щелчку пальцев, не склонен к накопительству и к тому, чтобы задумываться о завтрашнем дне. Любую свою локацию, любое неудобство или изменение планов он воспринимает с благодарностью к судьбе, а не как повод для отчаяния.