Бенефис на эшафоте

Глава 1

Гримерка была тесной, холодной и откровенно убогой. Маргарита Львовна сидела перед зеркалом, обрамленным тусклыми лампочками, половина из которых давно перегорела, и критически рассматривала свое отражение. Семьдесят четыре года — это не шутки. Лицо, когда-то сводившее с ума партийных чиновников и именитых режиссеров, теперь напоминало сложную топографическую карту. Резкие скулы никуда не делись, фирменный хищный прищур остался при ней, но сетка морщин выдавала возраст с головой. Никакой грим не мог спрятать время, да Маргарита уже и не пыталась. В конце концов, она играла не Джульетту, а сумасшедшую старуху-отравительницу.

Корона из крашеного пластика давила на виски, искусственные рубины в ней царапали лоб. Тяжелое платье из дешевого бархата стояло колом и кололось даже через нижнюю сорочку.

— Маргарита Львовна, ваш выход через три минуты, — в дверь просунулась голова помрежа, девицы с синими волосами и пирсингом в носу. Девица смотрела на нее без всякого пиетета. Для нового поколения театральных менеджеров Маргарита была просто старой каргой из пыльного советского прошлого, которая почему-то до сих пор занимает место в труппе.

— Иду, деточка, — сухо бросила Маргарита, поднимаясь со стула. Суставы привычно хрустнули.

Она вышла в полутемный коридор и направилась к кулисам. Пьеса была дрянной. Нет, не так. Пьеса была феноменально, фантастически бездарной. Какой-то модный молодой драматург, считающий себя новым Чеховым, накатал этот шедевр левой ногой за пару дней. А новый главный режиссер — нервный юноша, считающий классику пережитком прошлого, — решил, что современный зритель жаждет крови, дворцовых интриг и безумных истерик на сцене. Постановка называлась «Яд для спящей королевы», хотя никто там не спал, а яд появлялся только в самом финале.

Маргарита Львовна играла королеву, выжившую из ума на почве ревности к молодому фавориту. Фаворита играл Дениска — смазливый мальчик, чьи актерские таланты заканчивались ровно там же, где начиналась его способность красиво носить узкие кожаные штаны.

В свои семьдесят четыре года Маргарита не питала иллюзий. Роль была отвратительной, текст скрипел на зубах пенопластом, сценарий изобиловал логическими дырами, но выбирать не приходилось. Пенсия у народных артисток, конечно, неплохая, но ее едва хватало на жизнь в привычном ритме и оплату огромной квартиры. Да и не в деньгах было дело. Просто без сцены она бы сдохла от тоски. Театр был ее жизнью, ее проклятием и единственным смыслом существования.

Она встала за кулисами, ожидая своего выхода. На сцене Дениска как раз заканчивал свой монолог. Он махал руками, как ветряная мельница, и форсировал голос, путая страсть с обычной истерикой.

«Боже, какой бездарь, — с тоской подумала Маргарита, поправляя тяжелую юбку. — Его бы к Мейерхольду или к Товстоногову на пять минут. Вылетел бы из театра с волчьим билетом».

Зазвучала тревожная музыка — фонограмма, конечно же, оркестр давно сократили. Маргарита выдохнула, расправила плечи, и шагнула в слепящий свет софитов.

Зал был заполнен едва ли на треть. Зрители сидели, уткнувшись в телефоны.

Сейчас по сценарию шла кульминация. Королева, потрясая бутафорским кубком, должна была произнести душераздирающий монолог о предательстве, а затем подсунуть отравленное вино неверному любовнику. Дениска стоял напротив, пучил пустые красивые глаза и ждал её реплики.

Маргарита сделала шаг вперед.

— Ты думал, мальчишка, что корона достанется тебе?! — гаркнула она. — Ты думал, я слепая? Думал, я не вижу, как ты смотришь на эту девку, когда она подает нам вино?!

Текст был идиотским, абсолютно плоским, но Маргарита тащила сцену на голом профессионализме. Она крутнулась на каблуках — смелый трюк для ее возраста, — схватила со стола два кубка и ловким движением поменяла их местами. По крайней мере, так это должно было выглядеть для зрителя. Королева путает кубки в приступе безумия.

— Пей! — велела она, протягивая Дениске один из кубков, а сама картинно поднесла к губам второй. — За наше счастье, любовь моя! До дна!

По сценарию она должна была захохотать, предвкушая, как любовник станет корчится в муках, а затем с ужасом понять, что он выпил обычное вино, а яд достался ей. Но свет софита ударил прямо в глаза, Маргарита моргнула, сбилась с ритма и, вместо того чтобы сделать фальшивый глоток, действительно опрокинула в себя содержимое пластикового кубка. Внутри оказалась какая-то мерзкая теплая жижа, имитирующая вино.

Она поперхнулась, закашлялась и картинно выронила кубок. Тот с глухим стуком покатился по сцене. Маргарита схватилась за горло, готовясь выдать фирменный предсмертный хрип, чтобы спасти скомканную сцену.

И в этот момент в грудь словно вбили раскаленный железный кол.

Удар был такой силы, что из легких разом вышибло весь воздух. Маргарита рухнула на колени, даже не успев подставить руки. Колени прострелило болью от удара о доски, но это было ничто по сравнению с тем адом, что разверзся в грудной клетке. Боль не пульсировала, она просто разрывала ее изнутри на части, тяжелая, тупая и абсолютно беспощадная.

Она открыла рот, чтобы крикнуть, позвать на помощь, остановить спектакль, но из горла вырвался только жалкий сип.

Дениска, стоявший в двух шагах, изменился в лице. В его пустых глазах вдруг мелькнуло неподдельное восхищение. Идиот решил, что это такая гениальная актерская игра. Он подался вперед, трагически заламывая руки, как и требовал режиссер.

— О, небеса! — завыл Дениска, начисто забыв свой текст и переходя на отсебятину. — Что с тобой, моя королева?! Неужели ты выпила яд сама?!

«Скорую, придурок», — попыталась сказать Маргарита, но губы не слушались.

Она завалилась на бок. Перед глазами поплыли черные и красные круги. Она слышала, что в зале стоит напряженная тишина. Телефоны отложены. Зритель верил. Зритель, мать его, и пребывал в полном восторге. Еще бы, такая достоверная смерть за жалкие две тысячи рублей за билет в партере.