Берегись своих желаний

Пролог

Октябрь, 1998 г.

Я мерзло куталась в тёплый шарф. Справа от мокрой, залитой зеркальными мутными лужами, дороги, посреди пожухшей увядающей травы и размокшей бурой грязи стоял ветхий запертый дом. Так странно – быть таким заброшенным, никому не принадлежать. Когда в стенах никто не ходил, шаркая тапками по полу, и ни единого звука, кроме завывания ветра, не раздавалось внутри. А там, за окнами, всё живёт, движется, куда-то стремится. Впрочем, откуда домам было знать.

Я мёртвым взглядом уставилась в перерезанный густо-розовыми полосами горизонт, пересекающий бесконечную степь. Вдали поднимались струйки дыма, разливая аромат горелых листьев в напоённом прелью и солнцем воздухе. Он пьянил и дурманил сознание.

Мой дом стоял, совсем состарившийся и полуразрушенный, с опустелым двором. Внутри что-то содрогнулось. Я не находилась здесь слишком давно, чтобы оставаться спокойной.

Странно, но запылённая старая будка с бесполезной железной цепью и которая, оторванная, валяется в груде влажных листьев, ещё не развалилась. Сняв перчатки, которые совершенно не согревали продрогшие пальцы, я бережно прикасаюсь к звеньям, точно они могли сохранить налёт прошлого. Наивно и глупо. А ведь раньше эта цепь была совсем новая и блестящая. В то время я и представить не могла, что буду держать в руках цепь своей собаки, которой больше нет на свете.

Но я держала, сглатывая слёзы и пытаясь унять дрожь в руках. Как я надеялась, вернувшись, обнаружить свою любимицу живой и невредимой! Чтобы я не отдала, только бы она выскочила из зарослей малины или стремительно выбежала со стороны поляны, большими прыжками кинувшись ко мне! Уткнуться бы носом в такой родной лобик, прижаться к нему губами, потрепать за ухом и крепко обхватить шею….

Всхлипнув, я опустилась на колени, забыв о грязной земле, и обнимаю руками будку. Не в силах сдерживать эмоции, я глухо заревела. Ну, вот она я! Вот, рядом с тобой, слышишь, маленькая моя? Я тихо шептала что-то, точно в забытьи, будто бы меня могли услышать.

Время потерялось в желтеющих листьях берёз и колышущем их ветре, растаяло в грязно-сливочных небесах, растворилось в моём плаче.

С тяжёлым вздохом я встала, оторвавшись от потрескавшихся, поблёкше-синих досок будки, которых когда-то красила сама. Я ещё заляпала краской свои старые поношенные штаны, и они так и остались ярко-ультрамариновыми; я надевала их в лес по воскресеньям, не боясь изорвать о колючие ветки кустов, куда лезла, догоняя её. Любимая лавочка прогнулась, и доски на спинки скосились влево. Нужно бы починить, да покрасить её.

Ступив на крыльцо, пересыщенное влагой, я вздрогнула от того, как оно прогнило. Дверь, обшарпанная и холодная, была заперта. Интересно, кто последним отпирал её? Папа давно переехал в городскую квартиру, но я настояла, что буду жить здесь. Мне не хотелось стеснять его новую семью, да и тянуло к старому, родному дому, в котором я не была с двенадцати лет.

Скользящими пальцами я открыла дверь. Меня сковал пустой, пронизывающий холод, но совершив над собою усилие, я переступила порог. В глаза бросается пыль. Неужели так давно здесь никого не было? В доме за последние несколько лет воцарилась тишина, которую не изгонишь самым громким шумом.

Наш диван, некогда являвшийся местом сбора небольшого семейства и душевных разговоров, пустовал. Возле ручки, на которую опирался мамин локоть, торчала пружина. Окна, полуразбитые и заросшие паутиной, стали мутными и пыльными. Чайник, который так замечательно пыхтел зимними тёмными вечерами… Чайника что-то я нигде не видела. Выбросили? Это так непрактично. Скорее всего, папа увёз с собой. Здесь всё дышало сыростью и одиночеством. Мне не верилось, что могла чувствовать надёжность и уют в этой комнате. Жалкие остатки мебели – громоздкий стол без скатерти, столетний сервант, казалось, превратившийся в сплошную статую, в которой нельзя даже дверцу открыть, прохудившийся диван и дырявый пыльный ковёр, больше напоминавший плоскую большую тряпку. Такая ужасная, пустая, ничья комната! Мы все разъехались, оставив этот дом. Сначала мама после развода забрала меня с братом в Москву, а через пару лет и папа нашёл квартиру в городе и перестал приезжать сюда.

Атмосфера заброшенности меня пугала. Мои шаги гулко отдавались в звенящей тишине, а любой посторонний звук заставлял вздрогнуть. Так холодно. Пусто. Я узнавала обои в цветочек и старую лампу. Возле дряхлого кресла по-прежнему болтается оторванный в детстве мною кусок обоев. Я вспомнила, как случайно потянула его, карябая стену ногтями, а он и порвался! Интересно, что же с детской? Там, где я сладко спала в мягкой постельке под шум елей и тихие мамины песни. Сейчас эта комната станет детской уже для моей девочки. Я не могла заставить себя зайти внутрь. Мне тяжело быть здесь находиться, что-то точно давило. Страх от пустоты и безнадёжности гонит меня прочь.

Я, точно в прострации, закрыла дверь и медленно, не глядя, присела на влажные гладкие ступени.

Господи, почему тут так страшно? Почему мне кажется, что здесь совершенно никого нет, и я точно в бермудском треугольнике, где всё исчезло, и остался только этот чёртовый дом и ослепительное далёкое небо? Мира больше будто нет. А есть ли? Ведь всё, что я старательно создавала до сих пор, оказалось бессмысленным и иллюзорным, как только я вернулась к чему-то действительно важному. И как будто с того времени, как я покинула этот дом, всё превратилось в дым, который я считала огнём. Я истратила много лет, чтобы понять – да никуда я не ушла. Всё так же стою на месте, как раньше.

Что вы чувствуете, когда жизнь уходит из-под ног? Пытаясь привести себя в чувство, я повторяла про себя простые факты.

Меня зовут Дина. Мне двадцать два года. Недавно я закончила театральный институт в Москве. Но играть я смогу не скоро. Я беременна. В Москве у меня нет никого, кроме любимого человека. Он женат на другой. Он не уйдёт от жены. А я захотела уйти от него, и потому жить в Москве мне стало негде. Я вернулась в Омск, к отцу. Совсем скоро у меня родится ребёнок. Я не знаю, как мне жить дальше. Мне больше некому помочь, кроме себя самой.