Беременна (не) от тебя

ГЛАВА 2

РАТМИР

Горькая девочка со вкусом ягод на губах – вот она какая, оказывается. Могу понять, что нашел в ней отец.

Печаль синих глаз.

Надежду легкой улыбки.

Она ушла, пока я делал вид, что сплю. Торопливо собралась, стараясь не шуметь, но я услышал, как птичка вылетела…

Пусть летит!

Я знаю, где ее клетка.

- Как мать? – дед сидит, прислонив трость к своему любимому креслу, и буравит меня фамильным тяжелым взглядом. – До сих пор страдает?

- Страдает.

- Бабам лишь повод дай пострадать. И нашла из-за кого – из-за моего сынка, - дед сплевывает на пол.

В других эта привычка раздражает, но не в нем. Пожалуй, за всю жизнь я только его и мать любил. И отца, будучи совсем мелким, пока не понял, что сыном он меня не считает.

- Мама любит его. Больной любовью, одержимой, - неприятно об этом говорить, но и молчать тяжело. – Она меня с ума сводит. Нашла бы уже кого-нибудь другого, и перестала хоронить себя заживо.

Смотреть противно, как она по отцу убивается: не уважал никогда, не любил, женой не сделал. Просто ведь время проводил с ней все эти годы, а как надоела – ушел.

Выкинул, как износившуюся вещь.

И самое отвратительное: захоти отец обратно к ней вернуться – приняла бы обратно. После всего, что было, приняла бы…

- Оставь Лиану в покое. Лезть в бабскую голову себе дороже, - отмахивается дед. – А с отцом бы тебе примириться, ты у него один.

Надолго ли?

Вика – горькая девочка со вкусом ягод на губах. Ей двадцать, и она здорова. Родит отцу хоть десять детей… если я не обрадую семейство «верностью» молодой жены. Жаль, на камеру не заснял, но я до мелочей ее запомнил: шрам на бедре, три родинки на животе…

… дрожащие от испуганного наслаждения губы, и длинные ресницы, прикрывающие синеву глаз.

- Он меня не примет, - просто говорю я, ведь уже отболело это неприятие собственным отцом. – Ты не сказал ему, что я в городе?

- Тимур уехал в Петербург по делам фирмы. Я ему про тебя не говорил, но встретиться вам придется – у меня юбилей, если ты не забыл.

- И я приглашен, - полувопросительно-полуутвердительно киваю.

- Да, ты приглашен, - по-стариковски раздражается дед. – Праздник будет у Тимура, там всем места хватит. Что бы он там ни говорил – ты мой внук, а так как я глава семьи – мое слово закон.

И с этим не поспоришь. Слово Давида Ревазова – закон.

- Значит, я познакомлюсь с мачехой? – усмехаюсь, предвкушая «сюрприз», который я устрою Вике.

Она в обморок упадет от ужаса – дрожащая, слабая птичка.

- Хм, Ратмир, ты ее не обижай – Вику-то, - дед выговаривает строго и чуть смущенно, сам стесняясь неожиданной мягкости, к которой никто не привык – тем более он сам. – Она неплохая, в общем-то, девчонка. Молодая совсем, глупая. Картинки малюет, художничает.

Изо всех сил сжимаю губы, чтобы злые слова не вырвались: как-же, хорошая девочка! Увела отца от мамы, а затем изменила ему с первым встречным.

Просто идеал!

- Я буду паинькой, - произношу то, что хочет услышать дед.

И, разумеется, это ложь.

Вот только как мне поступить: рассказать ли отцу, разрушив его жизнь? Пусть возвращается к матери, раз она так любит его и ноги мыть готова.

Или придумать что-нибудь еще?

Рассказать я всегда успею.

- Ладно, дед, мне пора, - поднимаюсь из мягкого, низкого и жутко неудобного кресла, и дед тоже встает, опираясь на любимую трость с набалдашником в виде головы тигра. – Скоро бой, нужно готовиться.

- Куда уж дальше готовиться – вон, в синяках весь, - ворчит он для вида, но я понимаю – гордится. Видно это: по довольно прищуренным глазам, и уголкам губ, приподнятым в невидимой улыбке. – А еще чемпион! Позволил так себя отделать, тоже мне.

- Так я от ударов, как девка, не бегаю, - смеюсь, вспоминая последний показательный бой. – Дед, от ударов нужно защищаться, и бить сильнее. В этом я лучший.

- Чемпион, - соглашается дед удовлетворенно. – Весь в меня.

Скорее всего, в тебя.

Главное, чтобы не в отца.

ВИКА

- Разве ты не должна быть в клинике?

Отец обнимает, и я вдыхаю родной с детства запах.

Как же хорошо дома. Раньше меня раздражали массивные чехословацкие шкафы, обои в неизменный цветочек и ковер на стене в комнате родителей, который я не могла уговорить их снять.

А сейчас все это представляется таким любимым.

С радостью бы променяла холодный дом мужа на свою детскую комнату в двушке родителей. Вот только никто не позволит мне этого сделать.

- Вика, ну ты чего? – папа шепчет, чтобы не разбудить маму. Гладит по волосам теплой ладонью, и, если закрыть глаза, можно представить, что я снова маленькая. – Тебе ведь в больницу нужно, Тимур сказал…

- Я уже была, - отрываюсь от папы, и иду на кухню. - Все со мной в порядке.

Еще одна ложь. В клинике я не была, и идти туда не собираюсь.

Как отъявленная прогульщица позвонила, и сказалась больной. Глупо, но как же мне это надоело: клиники, анализы, правильное питание.

Забыться бы.

Да только плохо это заканчивается, судя по прошлому разу, за который я себя корить буду всю оставшуюся жизнь. Любимый муж, нелюбимый – а верность я ему обещала.

И, как всегда, солгала.

- Пап, может ты с Тимуром поговоришь? – решаюсь я поднять больную тему. – Он ведет себя глупо, отказываясь сдавать анализы. Я здорова, а вот он, возможно, нет.

- А сама что?

- Меня он не слушает, - отмахиваюсь от вопроса также, как Тимур от любых моих слов отмахивается.

Право же, зачем прислушиваться к жене? Да еще и карикатурной, как я: к блондинке и художнице.

Узнают – засмеют. А то, что не зазорно мужчине проверить свое здоровье, будучи жителем двадцать первого века – это очень умно, да.

- Я постараюсь убедить Тимура, - как всегда тихо и незаметно отвечает отец.