Беременна в 45

Наточить мечи!

Дождь хлестал в стекла её квартиры, но внутри было сухо и тепло, как в идеально защищенном коконе. Я откинулся на спинку дивана, наблюдая, как Алла движется по комнате — плавно, словно уже носит в себе драгоценную тайну. Моя драгоценность.

— Кирилл, — её голос прозвучал, как всегда, мелодично и властно. Она остановилась передо мной. — Смотри.

Она протянула мне свой телефон. На экране — три цифровых теста с безошибочными двумя полосками. И ниже — снимок УЗИ, крошечное, едва различимое пятнышко, похожее на пульсирующую звезду в серой мгле.

Мир не остановился. Он, наконец, обрел правильную ось вращения.
В груди что-то гулко и мощно расправилось, вытесняя последние призраки сомнений. Не страх. Не ужас. Ликование. Чистое, дикое, животное ликование.

Я поднял на неё глаза. Она смотрела на меня, оценивая реакцию. Я видел в её взгляде не уязвимость, а силу. Силу женщины, которая держит в руках твое будущее и знает этому цену.

— Четыре недели, — сказала она, и в её голосе звенела сталь. — Наш ребенок, Кирилл.

Я встал, взял её лицо в ладони. Её кожа была прохладной и гладкой, как мрамор. Совершенной.
— Это лучшая новость в моей жизни, — голос мой был низким, полным абсолютной уверенности. — Ты сделала меня самым счастливым человеком на свете.

Я поцеловал её. Нежно, но с той одержимостью, которую только она могла разжечь. Это был поцелуй на развалинах старого мира. Мира, где я был прикован к Жене. К её вечным разговорам о быте, к её увядающей, обрюзгшей красоте, к этому душному, предсказуемому болоту, которое она называла семьей. Она состарилась не только телом. Состарилась душой. Потухла. А Алла — горела. И теперь она дарила мне продолжение этого огня.

— Что будем делать? — спросила она, когда мы разомкнули губы. В её глазах не было вопроса. Был вызов. План, я знал, у неё уже был.

— Всё, — ответил я просто. — Я развожусь. Мы начинаем новую жизнь. Всё, что у меня есть, теперь твое. И его. — Моя рука легла на её еще плоский живот.

Она улыбнулась — улыбкой победительницы, которая получила именно ту реакцию, на которую рассчитывала.
— Она не отдаст тебя просто так. Особенно не отдаст этого, — её пальцы легли поверх моих. — У неё есть её «Ювелен». Её кукольный домик, в который она играется в бизнес-леди. Пока он у неё есть, она будет считать себя вправе претендовать на тебя, на твои деньги, на твоё время.

Имя Жениного бренда прозвучало, как название надоевшей, плохо сыгранной пьесы. "Ювелен". Детские бусы. Мелочь, которой она так кичилась. Мои связи, мои вложения, мой тихий административный ресурс — вот что подняло эту лавочку. А она вообразила себя гением.

— У неё ничего не будет, — сказал я, и в голосе зазвучали те самые нотки, которыми я ломал на переговорах конкурентов. — Ни бизнеса. Ни моей репутации. Ни копейки сверх того, что ей положено по закону. А по закону, если её драгоценный бренд будет стоить копейки или будет погребён под долгами, делить будет нечего.

Глаза Аллы загорелись холодным, хищным восторгом. Она обожала эту мою сторону — беспощадную, расчётливую.
— У меня есть идеи, — прошептала она, притягивая меня к дивану. — Слушай.

И она изложила план. Это был не план Б. Это был единственный возможный план А. Элегантный и безжалостный, как удар стилетом.

Первое - дизайнер. У Жени была талантливая, но наивная девушка-дизайнер, Аня. Ей платили копейки, льстя её "причастностью к искусству". Мы предложим ей контракт в три раза выше, с условием немедленного ухода со всей базой клиентов и эскизами. Женя останется с пустыми руками и невыполненными заказами. Дальше поставки. Через моих партнёров в Антике мы создадим искусственный дефицит на те эксклюзивные камни, которые являются фишкой "Ювелена". А потом те же партнёры предъявят Жене претензии по уже подписанным, но "сорванным" контрактам на поставку. Юридические крючки там уже были, я сам когда-то советовал ей их вписать для "безопасности".

Затем в ход идет подрыв репутации. Парочка анонимных, но "авторитетных" статей в специализированных блогах о сомнительном происхождении материалов у небольшого, но амбициозного бренда. Шума будет много, доказательств — ноль, но пятно на репутации останется на годы. И финальная часть - долги. Это был гвоздь в крышку гроба. Женя, в своей глупой доверчивости, оформляла кредиты на развитие, используя общие залоги. Нужно было лишь аккуратно, через серию переводов между нашими офшорами, перенести основную долговую нагрузку именно на активы "Ювелена", обескровив его до официального раздела имущества.

Я слушал, и восхищение душило меня. Она была гением. Моим гением. Её ум работал с жестокой, безупречной красотой.
— И ты сможешь всё это провернуть так, чтобы не было даже тени подозрения на меня? — спросил я, уже предвкушая игру.
— "Ювелен" — хрупкий бизнес, построенный на песке женских амбиций, — усмехнулась она. — Он мог рухнуть сам. Мы просто… ускорим процесс. И оградим тебя стеной из непробиваемых подрядчиков и юристов.

Она говорила "мы". Это слово звучало, как музыка. Мы — команда. Мы — династия. Мы против той, старой, отжившей свой век связи.

— Сделай это, — сказал я, целуя её пальцы. — Сделай это для нашего будущего. Для нашего сына.
— Или дочери, — поправила она с улыбкой.
— Неважно. Он или она будет королём в мире, который мы построим. А для этого нужно расчистить место от старого хлама.

В ту ночь мы не спали. Мы строили империю на обломках моего прошлого. И я не чувствовал ни капли сожаления. Только презрение. Презрение к Жене за её слабость, за её недальновидность, за то, что она позволила себе увязнуть в быте и вообразить, что этого достаточно. Она думала, что я навсегда. Она была удобной мебелью в моём доме. Но мебель ветшает. И её пора вынести.

Алла же… Алла была олицетворением самой жизни — яростной, голодной, прекрасной. Она не цеплялась. Она завоевывала. И теперь, носившая моего ребенка, она завоевала меня окончательно. Её план по уничтожению "Ювелена" был не необходимостью. Это был подарок. Демонстрация силы. И наш с ней общий, извращённый язык любви — язык тотального доминирования и безраздельного обладания.