Беременна в 45. Развод под ёлку

4. Устал притворяться (Андрей)

Я злился. Но не потому, что она ревела. Нет. Ирина после разговора о разводе даже не всплакнула. Я злился потому, что она смотрела на меня так, будто это только я виноват. Как всегда. С этим ее взглядом, в котором смешивались упрек, ожидание и эта вечная женская надежда, что мужик сейчас дрогнет, опомнится и все резко отменит.

Не дрогнул. Не опомнился. Ничего менять я уже не собирался. Она была права, я все обдумал и принял решение. Дороги обратно нет.

Я знал, что делаю. В основе была железобетонная логика. И именно это бесило меня больше всего — что она опять пыталась превратить единственно правильное решение в эмоциональный фарс.

Я стоял у окна и смотрел на двор, потому что если бы повернулся к ней лицом, разговор бы пошел не так. Она бы перевела все в плоскость эмоций. Била бы на жалость. Провоцировала. Делала то, что делают все женщины в такой ситуации. Чтобы спасти мертвый брак. А я не собирался его спасать. Я собирался завершить этот проект. Сделать то, что нужно было сделать много лет назад.

«Я все решил», — сказал я ей тогда. И повторил бы это снова. Потому что женщины понимают только повторение. Не логику — повторение. Многократное тиражирование правды. Пока она наконец не усвоит, что альтернативы не будет. Уговорить не получится. Пора смотреть на вещи трезво, а не жить в иллюзиях.

Она что-то говорила про детей. Про семью. Про годы. Я слушал вполуха. Все это я уже слышал — не сегодня, так раньше. Только тогда я соглашался, кивал, откладывал этот разговор на потом. В долгий ящик. Все искал удобный случай. Но его никогда не было.

Когда бы ни пытался с ней серьезно поговорить — все вечно не так. То голова болит, то работу взяла на дом. То спать решила лечь раньше обычного. Как будто чувствовала, что я хочу ей сообщить. И специально избегала меня. Впрочем, если бы она не делала этого годы подряд — может, я бы не завел себе другую.

Мне уже было почти пятьдесят. И я отчетливо понимал одну простую вещь: дальше будет только хуже. Она постарела. Не резко — постепенно. Так, что никто не замечает, пока в какой-то момент не ловишь себя на мысли, что рядом с тобой уже не женщина, а… старая привычка. Домашний фон. Теплый, надежный, но совершенно не возбуждающий.

Я не хотел так жить. Не хотел просыпаться рядом с усталостью. Засыпать возле человека, который не вдохновляет быть лучше. Становиться сильнее, современней. Не хотел ложиться с ощущением, что все лучшее уже было. А впереди — ее старость.

Я хорошо зарабатывал. Тянул на себе бизнес. Решал любые проблемы. Брал на себя ответственность. А рядом все это время была она — с этим приторным выражением лица, будто я ей что-то должен. Просто за то, что она рядом. Что родила мне детей.

Будто кто угодно другой не смог бы этого сделать для меня. Ира была ничем не лучше остальных. Просто держалась за меня железной хваткой. Так поступают всегда, если чувствуют свою несостоятельность без мужчины. А меня такое демотивирует.

Когда она сказала, что у нее есть новость, я уже знал: это будет очередная попытка меня удержать. Не имеет значения, что именно. Болезнь. Наш общий быт. Деньги, в конце концов. Давление, шантаж. А может — просто жалость. Слезы. Баба всегда найдет, чем надавить. Такова уж их природа.

Я не дал ей закончить. И правильно сделал. На моем месте так поступил бы каждый. Впрочем, я отказывался слушать не потому, что боялся ее откровений. Что могу передумать по какой-то причине, дать слабину и опять отсрочить момент развода. А потому, что решение уже было принято. Все остальное — шум.

Собаки лают — караван идет.

Я видел, как она побледнела. И на секунду — буквально на секунду — внутри что-то дернулось. Сработала та самая жалость к ней. Как к человеку, с которым я прожил столько времени. Неудивительно, что мы вросли друг в друга. Стали одним целым. Но это не всегда означает что-то хорошее. Порой это значит только то, что нужно взять нож и аккуратно разрезать по шву. Разделить изживший себя союз с хирургической точность, как скальпелем. И позволить каждому выбирать свою дорогу.

Слабость — плохой советчик. Я не собирался быть слабым. Поэтому долго не жевал. Просто вышел в гостиную и сразу надел маску. Уже привык притворяться, что мне хорошо, когда Ира рядом. Фальшивая улыбка. Вежливость. Роль папани, который ценит каждый прожитый день со своей супругой. Я умел это делать, отшлифовал талант уже до блеска. Я всегда умел быть правильным на публике. Особенно перед детьми.

Но всему приходит конец. И я чертовски устал играть роль вечно довольного слепца, который не видит элементарных процессов в семье. Дети уже выросли. Не вижу смысла в этом спектакле. Мария, например, смотрела на меня уже не как ребенок. Ей двадцать три. Она уже взрослая. Прекрасно читала язык тела и взглядов. Скоро она сама узнает, что такое семья. И выучит урок, что брак — это не только праздники. Но и труд, принуждение себя. А порой — и самый настоящий самообман.

Сын болтал с Эриком. Смешно, неловко, по-детски. Я поймал себя на мысли, что скоро все это перестанет быть моей проблемой. И мне стало легче.

Ира вернулась позже. Села. Включила свой «нормальный» режим. Я отметил это и внутренне поставил галочку: справилась, что и требовалось доказать. Она всегда справлялась. И дальше справится. Без меня.

Наш путь закончен. Уверен, что она найдет, чем заняться в зрелом возрасте. Запишется на йогу. Начнет ходить по парку со скандинавскими палками — с такими же разводными дамочками, как она сама. Будет охать и ахать, вспоминая, какой я был «козел», что ушел от нее. Но я буду уже далеко от всего этого ворчания. У меня еще был выбор. Была возможность все исправить. Прожить вторую часть жизни гораздо интересней.

Фейерверки начали грохотать раньше времени. Кто-то явно поспешил. А может — просто был поддатый. Я поднял бокал, сказал что-то нейтральное, правильное. Даже не помню слов, если честно. Что-то про семью, про Новый год. Про будущее. Про здоровье. Чтобы следующие двенадцать месяцев принесли нам только положительные перемены. И все были счастливы.