Беременна в 45. Ты никуда не уйдешь

Глава 4

Рустам уходит. Я слышу его шаги в коридоре, потом хлопок двери. Звук заводящегося двигателя, его черный автомобиль, который я помогала выбирать полгода назад. Звук удаляющейся машины.

И тишина.

Я стою посреди гостиной, и смотрю на осколки чашки на полу. Белый фарфор в коричневых пятнах чая.

И моя жизнь разбита и запачкана.

И я должна собрать эти осколки, вытереть пятна и сделать вид, что все хорошо.

Ноги подкашиваются, и я опускаюсь прямо на пол. Прямо на ковер, не обращая внимания на осколки, на пятна. Обхватываю руками колени и качаюсь взад-вперед. Как качала когда-то Эльмара, когда он был младенцем и плакал по ночам.

Двадцать семь лет…

Двадцать семь лет моей жизни.

Я помню нашу свадьбу…

Я в белом платье, вышитом жемчугом, он в черном костюме, такой красивый, что все девушки на свадьбе смотрели на него с завистью. Я чувствовала себя принцессой. Самой счастливой женщиной на свете.

Я помню нашу первую ночь. Его руки, такие сильные и в то же время нежные. Его шепот: «Ты моя, Лейла. Навсегда моя». И я верила. Я верила каждому слову.

Я помню, как говорила ему, что беременна Эльмаром. Он поднял меня на руки, закружил по комнате, смеялся и целовал мой живот. Говорил, что я подарила ему самый дорогой подарок в мире.

Я помню тысячи обедов, ужинов, завтраков. Помню, как он приезжал уставший с работы, и я массировала ему плечи.

Помню, как он болел, и я не отходила от него три дня. Помню каждый день рождения, каждый праздник, каждый обычный вечер перед телевизором.

А он помнит? Или для него это было просто... удобным существованием? Я – хорошая домработница, повар, сиделка. Теперь устарела, пора менять на новую модель?

Дверь в гостиную тихо скрипит, и я поднимаю голову. Зарифа стоит на пороге с веником и совком в руках. Ей шестьдесят два года, она работает у нас экономкой уже двадцать лет. Она видела, как я растила Эльмара, видела все мои радости и горести.

– Лейла ханым, – говорит она тихо, и в ее голосе столько сочувствия, что мне хочется расплакаться снова. – Я уберу осколки.

– Ты слышала? – спрашиваю я, хотя по ее лицу уже понятно.

Она кивает, опускает глаза.

– Все слышала, – признается она. – Простите меня.

– Ты знала? – шепчу я. – Знала о ней?

Зарифа молчит, и это ответ. Она знала. Все знали. Рабочие, которые делали ремонт. Водитель, который возил его к ней. Охранник, который открывал ворота. Все, кроме меня. Я была последней, кто узнал.

– Почему ты мне не сказала? – спрашиваю я, и не узнаю свой голос – такой обиженный, детский.

– Это было не мое дело, ханым, – отвечает она. – И я... я боялась. Он запретил. Сказал, уволит любого, кто вам расскажет.

Запретил. Угрожал. Контролировал всех вокруг. Как всегда.

– Уходи, Зарифа, – говорю я устало. – Оставь меня.

Она колеблется, потом кладет веник у двери и тихо выходит. Я снова одна. Одна со своей болью, со своим позором, со своим разбитым сердцем.

Я не знаю, сколько времени просидела так на полу. Может, час. Может, два. Солнечный свет медленно ползет по ковру, и я смотрю, как пылинки танцуют в его лучах. Такие легкие, невесомые. Мне хочется быть пылинкой. Просто лететь по воздуху, без боли, без мыслей, без памяти.

Звонок телефона вырывает меня из оцепенения. Я смотрю как на экране высвечивается имя сына “Эльмар”.

Мой мальчик. Мой единственный, драгоценный сын.

Принимаю звонок дрожащими руками.

– Мама, – его голос такой теплый, такой родной. – Как дела? Я тут подумал, может, заеду сегодня вечером? Хочу обсудить с тобой и папой что-то очень важное.

Что-то важное. У него есть что-то важное.

А у меня мир рассыпается в прах.

– Конечно, сынок, – говорю, и стараюсь, чтобы голос звучал нормально. – Приезжай. Я приготовлю твое любимое блюдо.

– Мам, ты чего? Голос какой-то странный, – он сразу слышит. Всегда слышал. Мой чуткий, внимательный мальчик.

– Все хорошо, – лгу я, прикусывая губу, чтобы боль отрезвила. – Просто устала немного, – выдавливаю, глотая с усилием ком в горле. – Я Зарифе велела шторы снять, готовимся к твоему дню рождения, – улыбаюсь через силу, чтобы в голосе это просквозило.

– Ма-ам, – тянет он. – Не надо было так заморачиваться. Ну ладно, вечером поговорим. Люблю тебя.

– И я тебя, солнышко, – шепчу я, и слеза скатывается по моей щеке. – Больше жизни.

Отключаю звонок, кладу телефон на пол рядом с собой и смотрю в окно.

Во дворе платан шелестит листьями. Тот самый платан, который мы с Рустамом посадили, когда въехали в этот дом. Маленький саженец тогда, теперь – огромное дерево. Двадцать пять лет ему. Почти столько же, сколько нашему браку.

Я встаю, иду к зеркалу в прихожей. Смотрю на свое отражение. Лицо бледное, глаза красные от слез. Волосы растрепаны. Я вижу морщинки у глаз, складку между бровей. Я вижу сорокапятилетнюю женщину, которая вдруг перестала быть нужна.

И после всех лет совместной жизни мой любимый муж решил привести в дом вторую жену. И требует, чтобы я смирилась с его решением.

А как он на нее смотрел? А прикасался ли к ней? Говорил ли ласковых слов? Целовал ли..

И тут меня накрывает волна тошноты. Резкая, внезапная. Я хватаюсь за край консоли, пытаюсь отдышаться. Но тошнота не проходит. Наоборот, усиливается.

Бегу в ванную, успеваю добежать до белоснежного унитаза и сгибаюсь пополам над ним.

Меня рвет. Снова и снова. Тело содрогается, выворачивается наизнанку. Как будто пытается избавиться от этого дня, от этих слов, от этой боли.

Когда приступ проходит, я умываюсь холодной водой. Смотрю на себя в зеркало над раковиной.

И вдруг замираю.

Тошнота. Утром тоже была тошнота. И позавчера. И неделю назад.

Сердце начинает биться быстрее. Нет. Это не может быть. Я иду в спальню, к тумбочке. Открываю верхний ящик. Там, под стопкой носовых платков, лежит он. Тест на беременность.

Я купила его вчера. Купила тайком, в аптеке на другом конце города, где меня никто не знает. Потому что боялась надеяться. Боялась поверить. Двадцать семь лет я пыталась забеременеть снова.