Беременна в 45. Ты никуда не уйдешь

Глава 8

– Ты беременна? – спрашивает он, и в его голосе я слышу не надежду и тем более не радость, а только настороженность.

– Нет, – отвечаю быстро, слишком быстро. – Я просто спрашиваю. Гипотетически. Что, если бы я была? Что, если бы врачи ошиблись, и я смогла забеременеть снова? Это что-то изменило бы?

Он молчит долго, и в этой тишине слышно тиканье часов на стене, шум ветра за окном, собственное частое и прерывистое дыхание. Ожидание его ответа растягивается, становится невыносимым, и каждая секунда ощущается как вечность.

– Что было бы, если бы забеременела? – повторяю вопрос, и голос дрожит, предательски выдавая волнение. Руки сами тянутся к карману, где лежит тест, но останавливаются на полпути. Нет. Не сейчас. Сначала нужно услышать его ответ. Сначала нужно понять, есть ли вообще смысл надеяться. – Ответь мне, Рустам. Просто ответь.

Он с усилием поворачивает голову из стороны в сторону, разминая шею, но его лицо остается таким же непроницаемым, как высеченная из камня маска.

Глаза скользят по моей фигуре оценивающе, холодно, словно видит не жену, с которой прожил двадцать семь лет, а незнакомку, которая задает неуместные вопросы.

– Мы пытались двадцать семь лет, Лейла, – говорит он наконец, и в его голосе звучит что-то похожее на усталость, смешанную с раздражением. – Двадцать семь лет врачи говорили, что это невозможно. Двадцать семь лет ничего не происходило. Я потерял всякую надежду давно, – он делает паузу, и его взгляд становится еще жестче. – В твоем возрасте это нереально. Сорок пять лет это не двадцать. Тебе пора смириться с реальностью, а не строить воздушные замки.

Его слова больноударяют, каждое ранит, оставляет синяки на душе. Он даже не допускает возможности. Даже не рассматривает вариант, что это могло бы произойти. Для него это закрытая тема, похороненная надежда, о которой не стоит даже говорить.

– То есть, – начинаю медленно, чувствуя, как внутри поднимается новая волна отчаяния, смешанного с яростью, – даже если бы чудо случилось, если бы Всевышний подарил нам еще одного ребенка, это ничего не изменило бы? Ты все равно привел бы ее сюда?

Он вздыхает, проводит рукой по лицу, и в этом жесте читается нетерпение, желание закончить этот разговор, вернуться к своим делам, к своей уверенной, контролируемой жизни.

– Это бессмысленный разговор, – отрезает он. – Ты не беременна. Ты не можешь забеременеть. И даже если бы, гипотетически, это случилось... – он делает паузу, смотрит прямо в глаза, и то, что видно в его взгляде, заставляет кровь застыть в жилах, – ...это не отменило бы моего решения. Мне нужен наследник, которого воспитаю по-своему. Сильного и жесткого. Такого, который сможет управлять моей империей. Эльмар не подходит для этой роли. И любой другой ребенок, которого воспитаешь ты, тоже не подойдет.

Мир качается под ногами. Стены спальни плывут, расплываются, и кажется, что сейчас упаду, потеряю сознание. Но держусь, до боли сжимая руки в кулаки.

Держусь, потому что если упаду сейчас, то больше не встану.

Потому что его слова это не просто отказ.

Это приговор. Окончательный и обжалованию не подлежащий.

– Хорошо, – говорю, и голос звучит на удивление твердо, хотя внутри все разваливается на куски. – Тогда хочу развода.

Тишина, которая наступает после этих слов, звенит в ушах.

Рустам замирает, и на его лице появляется выражение, которого раньше не видела. Удивление, смешанное с чем-то темным, угрожающим.

Его глаза сужаются, челюсть напрягается, и атмосфера в комнате мгновенно меняется, становится тяжелой, давящей, почти невыносимой.

– Что ты сказала? – его голос тихий, опасно тихий, и именно этот тон его голоса пугает больше, чем любой крик.

– Сказала, что хочу развода, – повторяю, и в голосе появляется что-то истерическое, отчаянное. – Если не могу быть твоей единственной женой, если любовь ничего не значит, если все, что было между нами… ты можешь выбросить ради делового союза, тогда не хочу оставаться в этом браке. Дай мне развод, Рустам. Позволь мне уйти с достоинством…

Он делает шаг вперед, и его присутствие становится подавляющим, почти физически ощутимым.

Нависает надо мной, и инстинктивно отступаю назад, пока спина не упирается в стену. Он следует, не останавливается, пока не оказывается так близко, что чувствую тепло его тела, запах одеколона, вижу каждую морщинку на его лице, каждую тень в его глазах.

– Развода не будет, – произносит он медленно, отчеканивая каждое слово, и в его голосе звучит такая непреклонность, что становится страшно. – Ты останешься моей женой. Первой женой. Матерью моего первого сына. Это твое место, и ты не уйдешь никуда. Понятно?

– Ты не можешь меня заставить, – шепчу, хотя и понимаю, насколько жалко это звучит. – Не можешь держать меня здесь силой.

Он усмехается, и в этой усмешке нет ни капли веселья. Только холодное презрение к наивности.

– Не могу? – повторяет он, и его голос становится еще тише, еще опаснее. – Лейла, ты даже не представляешь, что я могу. Не хочешь оставаться добровольно? – он наклоняется ближе, и его дыхание обжигает щеку. – Запру тебя в этом доме. Охрана получит приказ не выпускать тебя за ворота. Телефон заберу. Интернет отключу. Будешь сидеть здесь, в своих комнатах, пока не образумишься.

Сердце колотится так быстро, что кажется, сейчас выскочит из груди. Смотрю в его глаза и вижу, что он не шутит.

Он абсолютно серьезен.

Он действительно готов сделать это. Готов превратить дом в тюрьму, а жену – в пленницу.

– Ты не посмеешь, – выдавливаю, но голос дрожит, выдавая страх.

– Посмею, – отвечает он спокойно, с такой уверенностью, что становится ясно, что это не угроза, а констатация факта. – И ты будешь сидеть здесь, думая о последствиях своего эгоизма. Потому что, Лейла, твой уход или развод это не только твоя проблема. Это проблема всей твоей семьи.

______