Беременна в 45. Второй шанс

5

И вот я еду под землёй.

Скорость такая, что закладывает уши.

В окне мелькают черные провалы туннелей, сменяющиеся калейдоскопом ярких плиток, рекламы, лиц на платформах. Я цепляюсь взглядом за мелькающие названия и мысленно возвращаюсь на свой полустанок: к тишине, нарушаемой только криком одинокой птицы, к скрипу моего пластикового стула, к той странной, горькой свободе, которая была у меня там.

Здесь тишины нет. Здесь даже в паузах между объявлениями вибрирует сам воздух.

И вот я на нужной мне станции Владыкино.

Выхожу, поднимаюсь наверх.

Здесь уже не небоскрёбы, а хрущевские пятиэтажки, дорога, промзона, кладбище слева от метро, а мне направо.

Ветер гоняет по асфальту пустой целлофановый пакет, закручивая его в безнадежный танец. Я тяну за собой чемодан по треснутым плитам, углубляюсь в лабиринт дворов. Нахожу нужный дом. С торца маленькая, потрепанная вывеска: хостел «Уют». Сверив адрес, облизнув сухие от волнения губы, звоню в домофон, и называю свою фамилию.

Дверь открывает невысокая, круглолицая женщина лет пятидесяти. Очки в круглой, почти старомодной оправе, взгляд цепкий, быстрый, сканирующий меня с ног до головы.

- Марьяна? Заходите! Я Виолетта Захаровна, администратор.

- Здравствуйте, - выдыхаю я, вкатывая чемодан в узкий, пахнущий затхлостью коридор.

- Условия знаешь? Деньги вперед, тишина после десяти, кухней и ванной пользуешься по живой очереди. Чайник, плита, холодильник и телевизор в холле, всё общее. Ключ от входной двери один, не теряйте.

Я киваю, протягиваю ей паспорт и деньги. Она сверяет бронь, пересчитывает купюры, кряхтя, и прячет и в ящик стола.

- Относи вещи, смотри комнату, да приходи, чай пить будем. С дороги надо согреться, а то зелёная вся чей-то. А мне скучно, у нас же молодёжь в основном комнаты снимает, так они только к ночи явятся, сейчас тут почти никого нет.

Киваю послушно, и иду по коридору к комнате номер три. Открываю дверь и замираю на пороге.

Четыре кровати. Моя у окна, самая скромная, с голым матрасом. Остальные три застелены яркими, пестрыми пледами, завалены вещами. Это целый мир, в котором я чужая.

На тумбочке у соседней кровати коллекция лаков для ногтей всех оттенков радуги, сверкающие стразы, пара высоких, невероятно тонких каблуков, брошенных как попало.

На другой – стопка учебников с громкими названиями по маркетингу и менеджменту, ноутбук в розовом чехле, наушники. На третьей короткая черная юбка из кожи и огненно-рыжий парик.

Я стою и смотрю на эту пестроту, на эту дерзкую, беззаботную чужую жизнь.

В моей молодости не было таких каблуков, не было кожаных и настолько коротких юбок и уж тем более страз. Здесь живут девчонки, у которых впереди вся жизнь. Они учатся, флиртуют, танцуют где-то ночами. Они не знают, что такое полустанок, что такое сын за решеткой, что такое муж, превратившийся в тень.

Тихо, почти на цыпочках, подхожу к своей койке. Застилаю ее привезенной с собой простой старой простыней, вещи аккуратно складываю в тумбочку.

Возвращаюсь на кухню, действительно мечтая о согревающем чае.

И вот я сижу на кухне за столом, покрытым клеёнкой с выцветшими розами.

Администратор разливает по стаканам чай, смотрит на чаинки на дне моей чашки, прищурившись, потом отдает кружку мне.

- Вижу дорогу длинную. И новую кровь.

- Где видите? Что, простит? – замираю, не понимая.

Он улыбается.

- Так в чашке твоей.

Вздрагиваю с поднесенной ко рту чашкой, чай обжигает губы.

Такого разговора я ожидала меньше всего.

- Дорога и кровь? – удивленно моргаю.

- Чаинки не врут. Большие перемены у тебя, девка будут, да все о судьбе! Поздние, да крупные. Встряска будет, как говорится по полной, да ты не пугайся! Судьба у тебя такая!

- Да ну! Не верю я подобную…судьбу. – Поджимаю губы. Чуть не сморозила «чушь», но вовремя себя остановила. – Неужели мне при рождении написано было столько горя?

- Да. И ведь еще не всё!

- Ну что вы? Зачем вы?

Я смотрю на неё удивленно, мотаю головой, и вдруг, неожиданно для себя, выдавливаю что-то среднее между смешком и рыданием. Слёзы усталости, страха и абсурдной обиды подступают к горлу.

- Да, не реви! Перемены-то будут! Не за горами уже!

- Какие уж там перемены, Виолетта Захаровна! Выжить бы!

Она хмыкает, отодвигает стакан.

- Выживешь. У тебя в глазах огонь есть! Потушенный, но есть. Его только раздуть надо. Так, я запамятовала, откуда ты?

- А я вам еще и не говорила.

- Так самое время сказать! Откуда ты, да куда?

Рассказываю кратко. По-другому еще не умею.

Она слушает, не перебивая. Ничего не спрашивает больше, ничего не говорит, лишь сощурившись смотрит на меня, изучая, а потом выдыхает неожиданно сухо, словно потеряв ко мне интерес: