Беременна в 45. Второй шанс

8

Бар «Паства» стал моим вторым миром.

Миром приглушенного света, гула голосов, звона бокалов и терпкого запаха пива. Миром, который живет по своим, ночным законам.

Андрей оказался строгим, но справедливым хозяином. Он не грубил, но и сюсюкаться со мной не собирался. Показал мне все за один вечер: кассовый аппарат, тетрадь учета, куда надо записывать каждый проданный стакан и каждую пачку чипсов; расписание смен для остальных.

Бармен Леонид, мужчина под пятьдесят, лысоватый, с умными глазами. Он философ. Может молча наливать пиво, а может, если его разговорить, рассуждать о смысле бытия, читая в перерывах потрепанного Ницше. Ко мне он отнесся с тихим уважением. Иногда, когда нет клиентов, мы молча пьём чай, и это молчание для нас комфортно.

Официантки здесь две подружки, Маша и Света. Лет по двадцать пять, яркие, быстрые, как ящерки. Они сплетницы вселенского масштаба. За смену успевают обсудить всех посетителей, всех соседей, всех звезд и все мои, скудные, детали жизни, которые я невольно им выдаю.

Сначала их болтовня резала уши, но потом я поняла, это просто такой способ существования в этом шумном мире. Они не злые, просто очень ветренные и относятся ко мне ко мне с некоторым снисхождением, как к странноватой, но безобидной тетке.

Работа оказалась тяжелой физически. Целый вечер на ногах, постоянное внимание, необходимость считать сдачу с бешеной скоростью, пробивать на кассе, суетиться, крутиться, глохнуть от громкой музыки. Но в этой тяжести появилась странная, спасительная ясность. Пока я считаю, наливаю, записываю, я не думаю о Максиме, о долгах, о страхе, потому что мой мозг занят конкретными задачами. И в конце смены, когда Андрей отсчитывает мне купюры: шуршащие, настоящие, я чувствую глупую, детскую гордость. Я заработала сама в большом городе!

Деньги у меня теперь делятся на три стопки.

Самая большая идет в плотный конверт на адвоката. Туда уходит почти все.

Вторая стопка на оплату койки в хостеле и на еду. Еда – это гречка, овсянка, хлеб, иногда дешевые яблоки.

Я научилась готовить на общей кухне так, чтобы никого не задеть и потратить минимум. Третья, самая маленькая стопка на телефонные звонки.

Каждый вечер, перед сменой, я нахожу тихий уголок у задней стены бара и звоню Максиму. Звонки короткие, по три минуты, которые пролетают как одно мгновение.

Трубку снимают не сразу. Всегда есть эта пауза: несколько долгих гудков, во время которых я ловлю себя на мысли: А вдруг его нет? Вдруг ему запретили приходить к этому времени на звонки? Вдруг что-то случилось? Но потом щелчок, и его голос, приглушенный, будто из-под земли:

- Мам?

Одно это слово заставляет меня сжиматься внутри так сильно, что перехватывает дыхание. Я прижимаю трубку к уху так крепко, что начинает болеть челюсть.

Вру. Вру с первой же фразы. Мой голос звучит неестественно бодро, и он, наверное, слышит эту фальшь. Но ничего, мы оба делаем вид, что верим в этот спектакль.

- Ты там не перетруждайся, - говорит он, и в его голосе сквозит та же усталая забота. Он, за решеткой, беспокоится обо мне.

- Да нет, работа несложная. Люди нормальные. А у тебя как? – спешу перевести разговор, чтобы не сломаться.

- Нормально, мам. Я скучаю.

- И я. Крепись, сынок. Мы все исправим. Я подам апелляцию, обязательно.

- Мам, время почти…

- Я знаю. Крепись, сынок. Я подам апелляцию, я всё сделаю. Ты только держись.

- Верю, мам.

- Люблю тебя.

- И я тебя.

Щелчок.

Тишина.

Она гуще и громче любого шума.

Я стою, прижавшись лбом к прохладной, липкой от старых побелок стене, и не могу пошевелиться.

В ушах еще звенит его «И я тебя» - самое страшное и самое дорогое, что у меня есть.

Потом выдыхаю.

Стираю ладонью пот с висков.

Водружаю на лицо тренированную улыбку, она держится, как маска, на резинках усталости и привычки.

Иду за стойку. Говорю первому посетителю, молодому парню в косухе:

- Добрый вечер. Что будете?

Улыбка стала частью униформы, щитом. За ней можно было спрятать все.

А город…

Город постепенно переставал быть сплошным чудовищем.

В один из своих выходных, когда депрессия от замкнутого круга хостел-бар начала давить, я просто пошла гулять. И неожиданно вышла к парку, точнее к Ботаническому саду. С дорожками, скамейками, прудом, где плавали утки. Я села на скамью, подставила лицо редкому солнцу и просто сидела смотрела, как мама катит коляску, как старики играют в шахматы, как бегают собаки. Здесь город был не агрессивным, а просто большим, живым, в котором есть и такие тихие уголки.

Напротив парка я увидела вывеску: «Городская библиотека».

Я вошла внутрь. Библиотекарша, женщина с добрым лицом, выдала мне читательский билет, ни о чем не расспрашивая. И я нашла свой оазис. В тихом зале, за столиком у окна, я начала читать. Сначала просто что придется, потом книги по праву, по ведению документов. Затем психологию, про силу духа, про преодоление кризиса. Я глотала их, как лекарство, выписывая в блокнот непонятные слова и умные мысли. Здесь, среди книг, я чувствовала, что мой мозг еще жив, что он может учиться, расти. Это было слабое, но упрямое чувство, что я не просто выживаю, я, может быть, даже развиваюсь.