Беременна в 45. Второй шанс

13

- Давай, садись, в ногах правды нет.

Я упираюсь, цепляюсь каблуком за бетонный порог, но он с силой впихивает меня внутрь, садится рядом на заднее сиденье. Дверь захлопывается. Щелчок центрального замка звучит как приговор, отдающийся эхом в пустом салоне.

На секунду воцаряется тишина. Он тяжело дышит, не двигаясь. Я вжимаюсь в угол сиденья, охваченная леденящим ужасом.

- Ну вот, - говорит он наконец, и его голос звучит нарочито спокойно, почти деловито. – Сидишь? И хорошо. Давай поговорим, как взрослые люди.

Я молчу, глотая комок в горле.

- Вчера ты меня сильно обидела, - продолжает он, и я чувствую, как его пальцы сжимают мое колено. Я вздрагиваю. – Ключом, понимаешь? В лицо. Это некрасиво и больно. За это надо отвечать.

- Ты… ты первый напал, - выдавливаю и голос мой как жалкий шепот.

- Я? – он притворно удивляется, и в темноте я вижу, как блестят его зубы в ухмылке. – Я что, тебя трогал? Я просто хотел познакомиться поближе. А ты бац и сразу с ключом. Дикарка, право слово. Из-за таких, как ты, у нас в обществе и недоверие.

Его слова, извращенные и спокойные, парализуют сильнее крика. Это какая-то игра. По его правилам? Если так, то я уже проиграла в ней.

- Чего ты хочешь?

- Хочу, чтобы ты извинилась, - говорит он, и его рука начинает медленно, почти ласково гладить мою ногу поверх юбки. – И компенсировала моральный ущерб. И физический тоже. Посмотри, какой синяк.

- Я… у меня нет денег. Я отдала тебе все вчера.

- Не только о деньгах речь, - его голос становится интимнее, от этого еще противнее. – Ты мне интересна, Марь. Сильная. С характером. Таких ломать прямо одно удовольствие.

Его рука резко сжимает мое бедро, пальцы впиваются в плоть сквозь ткань.

- Отстань! – я пытаюсь оттолкнуть его, но он хватает моё запястье и с силой прижимает к потному виску.

- Видишь? Опять грубишь, - он цокает языком, и в его тоне проскальзывает раздражение. - Я с тобой по-хорошему. Предлагаю цивилизованно договориться. Будешь мне немножко… помогать. Деньгами. И иногда собой, а я дам тебе защиту от других таких, как я. – Он дико усмехается. – Выгодно, да?

- Ни за что, - шиплю я, и ненависть на секунду пересиливает страх. – Я лучше сдохну.

Мгновение тишины. Потом он медленно выдыхает, и в этом выдохе такая злоба…

- Ну ладно, - произносит тихо. – Значит, будем по-плохому.

И маска спадает. Рука, сжимавшая мое запястье, взмывает вверх и обрушивается кулаком мне в живот.

Мир взрывается белой, слепящей болью. Воздух вырывается из легких со свистом. Я не могу вдохнуть, не могу крикнуть. Он бьет снова, по лицу. Голова с глухим стуком бьется о боковое стекло. В глазах плывут радужные круги, в ушах оглушительный звон. Я пытаюсь поднять руки, закрыться, но он хватает меня за волосы и с силой прижимает к сиденью.

- Молчи, тварь! – его голос хриплый, полный ненависти. – Молчи и терпи! Я тебя спрашивал? Я тебе предложение делал! А ты… ты, дряхлая швабра, еще и выбора захотела!

Он методично выбивает из меня все: остатки достоинства, надежды, воли к сопротивлению. Его руки рвут на мне одежду, я брыкаюсь, визжу. Но стекла его машины так тонированы, что в вечернем сумраке нас попросту никто не видит, да и прохожих, как назло, нет. А потом он накрывает ладонью мой нос, и его рука чем-то воняет. Чувствую, как теряю сознание, как оно уплывает от меня.

Дальше все как в тумане.

Его дыхание хрипит у самого уха.

Он кусает меня как собака, царапает, тычется мокрым лицом в мою шею, плечо.

Его действия грубы. Желание сломать, запачкать, присвоить. Унизить до конца.

А потом он, довольно рыкнув, перемещается вперед, за руль.

И вот, я лежу, прижатая к липкому, вонючему сиденью, и смотрю в грязный потолок салона, покрытый трещинами и пятнами.

Где-то там, в сантиметрах за тонированным стеклом, течет нормальная жизнь. Смеются, целуются, спорят о цене на хлеб. А здесь, в этой движущейся по темным улицам консервной банке, меня стирают с лица земли. Боль, отвращение, полная, абсолютная беспомощность, всё смешивается в одно густое, белое, звуконепроницаемое ничто.

Он меня уже куда-то везет.

В свое логово.

Я не кричу. Я даже не плачу. Я просто исчезаю. Становлюсь пустым местом, куском мяса.