Беременна в 45. Второй шанс

14

Время теряет смысл.

Есть только рычащий на повышенных оборотах двигатель где-то подо мной, хриплое, учащенное дыхание надо мной и всепроникающий холод, идущий из самых глубин, от которого не согреться никогда.

Огни города за тонированным стеклом растягиваются в цветные полосы, потом мелькают реже, и за окном воцаряется темнота дачных участков, промзон, пустырей.

Он не говорит ни слова, только иногда кряхтит, поправляя руль.

Машина сворачивает с асфальта на разбитую грунтовку, подпрыгивает на колдобинах. Наконец, останавливается.

Я не вижу дома, только черный силуэт сарая или гаража в конце ухабистого проезда. Он выходит, тянет меня за руку. Я еле как шевелюсь, мне плохо, меня тошнит, у меня слабость, спотыкаясь, по мокрой от росы земле волочусь за ним следом. Ключ скрипит в ржавом замке, дверь открывается с пронзительным стоном.

Он щелкает выключателем, и тусклая лампочка под потолком озаряет убогую комнату. Голые стены, заваленный хламом стол, старая кровать с грязным бельем. Он толкает меня к этой кровати.

- Ложись.

Когда я не двигаюсь, он хватает меня и швыряет на грязный матрац. Потом наклоняется к груде хлама в углу, копается там и выпрямляется с мотком толстого капронового шнура в руках.

- Отпусти, - шепчу бескровными губами.

Он смеется.

Я молчу, губы слиплись.

Молю его взглядом.

Но он подходит, а я…даже не сопротивляюсь. Во мне больше нет сил даже на это. Я наблюдаю со стороны, как этот мужчина, хрипло дыша, привязывает мои запястья к железным ножкам кровати. Шнур впивается в кожу. Боль кажется единственным доказательством того, что я еще здесь, в этом теле.

Потом он поправляет свою одежду, его лицо в тусклом свете выражает лишь усталое сосредоточение.

Он поправляет на мне юбку, его прикосновения грубы и деловиты.

Он трогает меня, и его пальцы холодные и липкие. От его прикосновений, от этого запаха, от всей этой ужасающей безысходности мой желудок, пустой и сведенный спазмами, наконец, не выдерживает.

Меня выворачивает. Я не успеваю даже повернуть голову. Теплая, кислая жижа обжигает мне губы, подбородок, затекает за воротник. Он отшатывается с тихим ругательством.

- Ах ты, гнида!

Но его не остановить. Он хватает с пола какой-то грязный обрывок ткани и грубо, с силой трет мне лицо. Ткань царапает кожу, запах плесени и пота смешивается с запахом рвоты. Он вытирает мои губы, подбородок, шею, ворча что-то себе под нос. Потом отшвыривает тряпку в угол.

- Кончай дурью маяться, - произносит сухо. И начинает снова…

Здесь, в его логове, ему некуда торопиться. Он делает то, что хочет, а я лежу, привязанная, и смотрю на трещину в потолке, на которой живет серебристая паутина. Я исчезаю. Совсем. Мое сознание отделяется и зависает где-то под самым потолком, наблюдая за тем, что происходит внизу, с холодным любопытством. Это не со мной. Это происходит с куклой из плоти, которую дергают за веревочки.

Боже мой…

Кажется, это длится вечность.

Он надо мной. Он во мне. Пыхтит так старательно. Боже мой…

Потом он отстраняется, тяжело дыша. В темноте слышно, как он поправляет одежду, застегивает ширинку. Его лицо, когда я решаюсь приоткрыть глаза, искажено гримасой глубокого, физиологического отвращения ко мне, к себе, к тому, что только что произошло.

Он молча развязывает узлы.

Кровь с шумом приливает к онемевшим рукам, причиняя новую, жгучую боль.

- Не зашла ты мне, сухая! Так старая, что я хотел!

Спустя полчаса он отвозит меня до знакомого пустыря недалеко от метро.

- Вот и поговорили, - выдыхает он хрипло, вытирая пот со лба и слюну с подбородка. – Теперь ты поняла, как надо себя вести? Никуда не ходи. Ничего не говори. Ты теперь моя. Слышишь, швабра? Моя. Каждый день. После каждой смены. Будешь приносить мне всё, что заработала. И улыбаться при этом, когда будешь отдавать. Поняла?

Я не отвечаю. Я не могу.

- Вали. И чтоб завтра в баре была, как шелковая. И с деньгами. За опоздание или за грустные глаза, накажу. Сильнее.

Я не выхожу.

Я выползаю.

Ноги не держат, я падаю на колени на холодный, мокрый от недавнего дождя асфальт у обочины, гравий впивается в кожу.

Он садится за руль, заводит двигатель, и, не бросив в мою сторону ни взгляда, уезжает, сливаясь с потоками вечернего транспорта.

Я сижу на корточках, обхватив себя руками, но это не помогает. Плащ разорван, юбка заляпана. Я поднимаюсь, пошатываясь, и, не заходя в магазин, бреду к дому.

Мимо меня проходят люди: девушка, смеясь, что-то говорит в телефон, мужчина ведет за руку сонного ребенка, старушка, кряхтя, несет сетку с продуктами.

Никто не смотрит на меня.

Никто не останавливается.

Я невидимка. Я грязь на тротуаре, которую просто обходят стороной.