Беременна в 45. Второй шанс

15

Вернувшись, я залезаю на свою койку, сворачиваюсь калачиком и лежу, уставившись в потолок. Тело ноет, каждый мускул, каждая кость кричит о случившемся, но крик этот глухой, внутренний, похороненный под толстым слоем шока. Я разбитый сосуд, из которого всё вытекло, и надежды, и слезы, и даже страх теперь какой-то плоский.

й.

Потом мой взгляд падает на тумбочку соседки Лены. Там, среди блестящих флакончиков и рассыпанных страз, лежит чистый лист бумаги и простой, хорошо заточенный карандаш. Я протягиваю руку. Руки дрожат, но я заставляю пальцы сжаться вокруг гладкой деревянной грани. Черчу первую неуверенную линию. Потом еще. Вывожу контур подбородка, резкую линию скулы. Я всегда хорошо рисовала. В школе учительница хвалила, говорила «глаз-алмаз». Надо же, в сорок пять лет мой забытый, ненужный талант нашел такое чудовищное, единственное применение: запечатлеть лицо своего насильника.

Я не знаю его точного имени, кто он и откуда.

Но я запомнила каждую черточку, которая была в сантиметрах от моего лица.

Холодные, светлые, водянистые глаза, в которых не было ничего, кроме пустоты и собственного отражения: испуганного, искаженного.

Неровную линию бровей, одну чуть выше другой.

Шрам: тонкую, белесую, как нитка, полоску, пересекающую левую бровь. Форму носа, чуть вздернутого на кончике, с едва заметной горбинкой. Узкие, бледные губы, которые могли растягиваться в насмешливую ухмылку. Овал лица, не мальчишеский, уже с тяжеловатой, начинающей оплывать линией челюсти.

Когда все готово, я поднимаю лист и долго, пристально смотрю на портрет. И меня пронзает не просто ненависть или отвращение, я вижу знакомые черты лица, какое-то лицо, в самых старых, затоптанных уголках моей памяти.

Это лицо…

Я уже видела его.

Не здесь, не сейчас, а как будто где-то очень давно, в другом месте, в другой старой жизни.

Но где?

Мысль, как скользкая рыба, уходит в темноту, растворяясь в пульсирующей боли и подступающей тошноте.

Наверное, бред, или галлюцинация от шока, от пережитого ужаса.

У меня просто сдают нервы.

Да и какая разница?

- Это все стресс, - пытаюсь убедить себя шепотом.

Я медленно, старательно складываю лист вчетверо, чтобы линии сошлись точно. Прячу его не просто в книгу, а в самую середину толстого, пахнущего пылью библиотечного тома по уголовному праву. Горькая, циничная ирония. Пусть лежит там, как немой обвинительный акт, как единственная улика в деле, которое никогда не будет возбуждено. Как моя маленькая, никем не увиденная и, кажется, уже совершенно беспомощная месть.

Я нарисовала его лицо. И в тишине комнаты, под смех молодежи за стеной, я с леденящим душу пониманием осознаю: я нарисовала того, кто теперь владеет не только моим страхом. Он владеет мной.

Мой мир теперь, это расстояние между этим проклятым местом у обочины и дверью хостела. И в этом мире нет спасения.

На рабочую смену я не иду, я принимаю душ в десятый раз подряд, тру себя мочалкой, пытаюсь стереть память о его прикосновениях.

Соседки по комнате косятся на меня, спрашивают, что со мной приключилось, а я не могу вымолвить ни слова.

Пойти в полицию?

Надо бы!

Но как стыдно!

С бара звонят, Виолетта Захаровна допытывает, почему я такая бледная, а я всем вру, даже сыну, который мне позвонил сам! Говорю, не краснея, что заболела: желудок, мигрень, все что угодно молю, что приходит на ум.

Виолетта приносит мне аспирин и чай, смотрит внимательно, но ничего не спрашивает. Возможно, видит синяк у виска, который я не могу скрыть, или тень в глазах, которая стала еще гуще и чернее. В мире хостела, где каждый тащит свой чемодан проблем, лишние вопросы непозволительная роскошь.