Беременна в 45. Второй шанс

16

Лена и Катя почти не появляются. Когда врываются в нашу комнату переодеться, нахватать вещей, они слишком поглощены собой, чтобы заметить, что я превратилась в каменное изваяние, целыми днями лежащее лицом к стене.

Их мир яркий, грохочущий, беспечный теперь от меня бесконечно далек.

Я провалилась в иную реальность. В реальность густой, звенящей тишины, нарушаемой только внутренним гулом: монотонным и беспощадным.

Мне снятся сны.

Вернее, один и тот же сон.

Темный дом, скрип двери, его дыхание на шее. Его тело с каплями пота, когда он входит в меня и раскачивается…

Я просыпаюсь с этим звуком в ушах, с судорогой в правой руке, сжимавшей во сне несуществующий нож. Потом лежу и смотрю в потолок, ощущая на коже призрачные синяки. Их уже нет, но тело помнит. Оно помнит каждое грубое прикосновение, каждый запах плесени, крови, его дешевого, удушливого одеколона.

Я не плачу.

Слезы, кажется, высохли навсегда. Вместо них внутри поселилась ледяная, беззвучная ярость на него и на себя, на этот город, на эту жизнь, которая снова и снова бьет по лицу, когда я только-только пытаюсь подняться на колени.

Но больше всего я боюсь одной, простой мысли: а что если он вернется?

Он знает, где я живу.

Он может снять через стенку койку!.

Каждое неожиданное движение за дверью, каждый шаг в коридоре заставляют меня вздрагивать и вжиматься в матрас, замирать точно зверек.

На четвертый день я вынимаю из-под матраса книгу. Руки дрожат, когда я раскрываю ее на той странице, где лежит сложенный вчетверо рисунок. Разворачиваю его. И снова вижу это лицо. Оно смотрит на меня с бумаги холодными, пустыми глазами. Шрам на брови, хищный изгиб тонких губ. Рисунок слишком хорош и слишком точен, будто я срисовывала с фотографии, а не выцарапывала из памяти, полной ужаса.

И вдруг, глядя на это лицо, я понимаю: молчать – это не просто трусость, это соучастие. Он сделает это снова. С другой. Может, с такой же тихой, незаметной женщиной, у которой тоже нет сил кричать. Или с девчонкой вроде Кати, которая слишком уверена в своей неуязвимости.

Мысль о том, что из-за моего молчания может пострадать кто-то еще, пронзает ледяное оцепенение, как раскаленная игла. Нет, я не могу этого допустить. Но идти в полицию… Нет. Не сейчас.

Не так!

Я встаю, подхожу к маленькому столику у окна, придвигаю единственный стул. Кладу перед собой чистый лист бумаги, рисунок и беру карандаш. И начинаю писать письмо.

Пишу всё: дату, приблизительное время, описываю место, его приметы – рост, телосложение, цвет волос, глаз. Особые приметы подмечаю точно: шрам на левой брови, родинка под нижней губой. Описываю нападение сухо, без эмоций, как протокол.

Схватил за руку…

Прижал к стене…

Нанес удар…

Изнасиловал в особо жесткой форме.

Три раза…

Указываю, что он постоянный посетитель бара «Паства», что его зовут Денис, что хозяин бара, Андрей, его знает и может опознать.

Потом описываю себя.

Потерпевшая женщина, сорока пяти лет, седая, худая, рост…

Ловлю себя на мысли, что вся эта писанина про меня, похожа на описание трупа. А я сейчас и вправду как труп. Но так нужно. Без упоминания сына, хостела, всей моей разбитой жизни.

В конце приписываю: прилагаю составленный мною фоторобот нападавшего. Рисовала по памяти сразу после происшествия. Уверена в точности.

Перечитываю.

Текст сухой, четкий, неопровержимый. В нем нет ни слова о моем страхе, о том, почему я не пошла в полицию. Только факты. Факты и лицо на бумаге.

Беру чистый конверт. Складываю в него письмо и рисунок, запечатываю. Пишу на конверте: «В полицию. По факту нападения».

И прячу в стол, где лежит фотография Максима и его письма. Пусть и это письмо лежит там. Как запечатанная боль, как готовое заявление на тот случай, если он появится снова. Если я увижу его лицо в новостях. Если моя тихая ярость когда-нибудь перевесит страх.

Я не знаю, отнесу ли я это письмо когда-нибудь, но сам факт его существования дает мне призрачное ощущение контроля. У меня есть улика и есть его лицо, навсегда запечатленное на бумаге моим карандашом.

В тот вечер я впервые за несколько дней выхожу из комнаты.

Прохожу на кухню, ставлю чайник.

Виолетта Захаровна сидит в холле и смотрит телевизор. Она кивает мне, спрашивает:

- Как ты? Совсем разболелась!

- Потихоньку, - отвечаю.

На следующий день я звоню Андрею и продлеваю себе отпуск по болезни. Голос у меня сиплый, и это не ложь, я почти не могу говорить. Он вздыхает, но говорит:

- Выздоравливай, место подождет.

Я беру больничный, неофициальный, конечно, просто не выхожу на смену.

Девочки соседки на пятый день, наконец, замечают, что со мной что-то не то. Я не просто тихая, я как призрак. Они видят, как я вздрагиваю от стука двери, как избегаю выходить, как целый день могу просидеть на кровати, уставившись в стену. Они перешептываются, бросают на меня странные взгляды, уже не снисходительные, а настороженные.