Беременна в 45. Второй шанс

18

Голос полицейского, Геннадия Семеновича, звучит ровно, профессионально, но от каждого его вопроса я вздрагиваю. Его слова звучат как выстрелы по мне дряхлой, по моим открытым ранам.

Ох…

- Марьяна Семеновна, вам нужно уточнить детали. Время, точное место, всё, что можете вспомнить. Чем конкретнее, тем лучше для следствия.

Я сижу на жестком стуле в маленьком, душном кабинете.

Лампы дневного света безжалостно освещают мое лицо, мой поношенный плащ, мои руки, сжатые в бессильном кулаке на коленях.

От запаха пыли и крепкого кофе кружится голова.

Или это от страха.

Мне нужно говорить, не молчать. Рассказывать всё, выворачивать наизнанку весь ужас, который я так тщательно пыталась закопать внутри, замесить в тесто повседневности и подавить тяжестью необходимости просто жить дальше.

Но язык не поворачивается.

Блею как овца. Усмехаюсь сама себе под нос и слышу в голове его насмешливый голос. Он, Денис, тоже меня овцой называл…

Слова застревают в горле комьями стыда.

Как можно то, что случилось описать словами?

Как передать этот запах: смесь дешевого одеколона, пота и плесени в его сарае? Ощущение липкого сиденья машины под спиной? Звук рвущейся ткани? Глухой стук собственного сердца, готового вырваться из груди, и одновременно ледяное, постороннее наблюдение откуда-то сверху, как будто это происходит не с тобой?

Прокашливаюсь.

- Он схватил меня у магазина, - начинаю, голос мой звучит сиплым шепотом. – Потащил к машине.

- Марка, цвет, номер? – Геннадий Семенович не поднимает глаз, ведет запись.

- Не помню, да и не разбираюсь особо. Темная. Иномарка. Номер… я не увидела, было темно.

- Хорошо, в баре должны быть камеры, мы посмотрим.

Я замираю. В памяти всплывает тонированное стекло, грязный потолок салона в трещинах. Меня охватывает новая волна тошноты, уже знакомой, предательской, которая мутит мне желудок вот уже несколько недель.

Я прижимаю ладонь ко рту, делаю глоток воздуха.

- Продолжайте, пожалуйста.

- Он отвез меня куда-то на окраину. Там была кровать. Он привязал меня. – Мои слова становятся все тише, будто я исповедуюсь в самом страшном грехе. И для меня это и есть грех. Грех слабости, грех того, что я позволила, не смогла дать отпор, не закричала так, чтобы услышал весь мир. – И потом… он…

Мешкаюсь, мямлю под нос. Прокашливаюсь снова.

Изнасиловал.

Простое, страшное слово.

Но оно не выходит.

Во рту пересыхает.

- Вы можете описать его действия? – офицер задает вопрос без эмоций, как будто спрашивает о погоде.

По щекам ползут предательские, горячие слезы.

Я их ненавижу.

Ненавижу эту слабость.

Я смахиваю их тыльной стороной ладони, оставляя грязную полосу на коже.

- Он бил меня. Потом… он совершил насилие. Не один раз. – Выдавливаю из себя. Каждое слово – нож. – У него есть видео. Он снимал. Говорит, что выложит.

Геннадий Семенович наконец поднимает на меня взгляд.

- Мы это проверим. Приметы вы указали в письме точно. Шрам на брови, родинка. Это очень поможет. Но вам нужно будет потом опознать его по фото. И, возможно, очная ставка…

Дверь кабинета позади меня внезапно открывается.

Я вздрагиваю, вся сжимаюсь внутрь себя, ожидая новой угрозы.

Шаги, раздающиеся за моей спиной, уверенные, тяжелые, с отзвуком каблуков по линолеуму.

- Дежурный, доложите обстановку, - раздается голос.

Низкий, бархатистый, полный безраздельной власти.

В этом голосе есть привычка командовать, быть услышанным с полуслова.

Геннадий Семенович мгновенно выпрямляется, лицо его становится собранным.

- Товарищ прокурор, идет допрос поступившей с заявлением. Женщина утверждает, что подверглась…

Но я уже почти не слышу.

Этот голос…

Он бьет в виски, заставляя кровь стучать в ушах громче, чем все страхи последних недель. Что-то в его тембре, в интонации цепляет крючком самую глубокую, самую заброшенную кладовую памяти. Туда, где хранится запах полевых цветов и железной пыли, скрип старой скамейки и шепот под бескрайним звездным небом.

Не может быть.

Это просто стресс.

Галлюцинация.

Но я чувствую его присутствие за спиной.

Ощущаю, как он остановился, слушая.

Мое дыхание сбивается. Горло перехватывает.

Мне нужен глоток воды, чтобы не потерять сознание здесь, на этом стуле, у всех на виду.

Стыд накрывает с новой силой.