Бергамот

Глава 1. Диктофон в сумочке

Есть особый вид тишины — та, что наступает после того, как ты прокричала на весь офис то, о чем потом пожалеешь.

Я стояла посреди опенспейса, чувствуя, как горят щеки, и смотрела в спину удаляющегося Владислава Кипелова. Два метра дорогой ткани, идеальной осанки и ледяного безразличия. Он даже не обернулся.

— Соня, ты с ума сошла? — Лена, моя соседка по столу, смотрела на меня круглыми от ужаса глазами. — На Кипелова? Кричать? При всех?

Я все еще дрожала. Перед глазами стояла сцена десятиминутной давности: я, с распечатками своего проекта «Марс», вхожу в его кабинет. Он, даже не поднимая головы от бумаг, бросает: «Проект передан Петрову. Вы свободны, Липова». И все. Три месяца работы. Бессонные ночи. Гениальная, мать его, идея, которая могла вывести наше рекламное агентство на новый уровень. Передана этому скользкому Василию Петрову, который путает кегль с интерлиньяжем.

И я взорвалась. Прямо там, в дверях его кабинета. Орала, что он бездушный верзила, что он не понимает ничего в креативе, что он уничтожает таланты. А он... он просто смотрел на меня. Спокойно. Как на пустое место. И когда я выдохлась, хрипя от ярости, произнес ровно:

«За неподобающее поведение и нарушение субординации вы лишаетесь квартальной премии. Дверь закройте с той стороны».

Я вылетела из кабинета, готовая крушить мебель. Эмоции — мое проклятие. Мама всегда говорила: «Сонечка, твой язычок до добра не доведет». И вот, пожалуйста. Проекта нет. Премии нет. А этот... этот айсберг в костюме-тройке сидит там и, наверное, даже пульс у него не участился.

— Липова, — голос Лены вернул меня в реальность. — Там, в отделе кадров, говорят, что ты...

Я не дослушала. Отдел кадров. Ольга Петровна, наша кадровичка, сладкая, как патока, и скользкая, как угорь. Именно ей я, в порыве слепой ярости и отчаяния, настрочила заявление пять минут назад. О том, что Владислав Юрьевич Кипелов меня домогался.

Глупо? Безумно? Да. Но в тот момент мне казалось, что это единственный способ хоть как-то задеть его, пробить эту броню. Пусть его вызовут, пусть он оправдывается, пусть хоть раз потеряет свое чертово самообладание.

Я бросилась в кадры. Дверь была приоткрыта. И я услышала его голос. Спокойный, с легкой хрипотцой, от которой у меня всегда почему-то сводило живот:

«...разберется. Я сам разберусь, Ольга Петровна. Заявление я забираю. И надеюсь, этот инцидент останется строго между нами».

Треск разрываемой бумаги. Моего заявления.

Он вышел в коридор и столкнулся со мной. На секунду в его глазах, серых, как грозовое небо, мелькнуло что-то... не злость. Усталость? Презрение? Он ничего не сказал. Просто прошел мимо, и я почувствовала запах его одеколона — дорогой, с нотками бергамота и чего-то древесного. Запах власти.

И тут я поняла: он неуязвим. Его все боятся. Ему не перечат. Он может разорвать любое заявление, любую жалобу. Он — царь и бог в этом стеклянном улье. А я — просто надоедливая муха, которую он прихлопнул, даже не заметив.

Ну уж нет.

Я вернулась в кабинет дизайнеров, нашла в сумочке старый диктофон (привычка со студенчества записывать лекции), проверила батарейку, нажала запись и сунула его в боковой карман пиджака. Я запишу его. Выведу из себя. Пусть скажет хоть что-то, за что можно зацепиться.

В его кабинет я вошла без стука. Он стоял у панорамного окна, глядя на вечернюю Москву. Пиджак он снял, и я невольно задержала взгляд на его спине: широкие плечи, обтянутые белоснежной тканью рубашки, узкая талия, длинные ноги. Верзила. Бездушный, невероятно привлекательный верзила.

— Липова, — произнес он, не оборачиваясь. — Я, кажется, не просил вас заходить.

— Мне нужно обсудить проект «Марс», — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал твердо и села на стул перед его столом.

Он медленно повернулся. Свет заходящего солнца золотил его темные волосы, падал на лицо — жесткое, с резкими чертами, которые могли бы быть красивыми, если бы не это вечное выражение ледяного превосходства. Он подошел к своему столу, но садиться не стал. Вместо этого он вдруг взял один из стульев для посетителей, поставил его рядом со моим и сел. Близко. Слишком близко. Я почувствовала тепло его тела, этот дразнящий запах бергамота и мускуса.

Мое сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле. Неужели он сейчас... Я поправила край пиджака, где лежал диктофон. Давай же. Сделай хоть что-нибудь, скажи.

Он наклонился ко мне. Его лицо оказалось в нескольких сантиметрах от моего. Я видела темную щетину на его подбородке, тонкую линию губ, морщинку между бровей. Его серые глаза смотрели прямо в мои, и в их глубине плясали золотые искры от заката. Он смотрел так, словно видел меня насквозь, со всеми моими страхами, желаниями и этой дурацкой, отчаянной ложью в отделе кадров.

Он смотрел мне в глаза. Поднял руку. Я перестала дышать. Его длинные пальцы коснулись... нет, не моего лица. Они скользнули вниз, к карману пиджака, и ловко, как фокусник, он вытащил из бокового кармана маленький черный диктофон.

Мир рухнул.

Он покрутил диктофон в пальцах, даже не глядя на него. Его взгляд все еще был прикован к моему. Я почувствовала, как краска стыда и унижения заливает шею.

— Значит, я тебя домогался? — произнес он тихо. В его голосе не было угрозы. Только ледяное, звенящее любопытство.

Я не могла вымолвить ни слова. Язык прилип к небу. Он встал, подошел к двери и выглянул в коридор.

— Внимание, — его голос разнесся по офису. — Сегодня короткий день. Все свободны. Немедленно.

В офисе повисла изумленная пауза, а потом началось лихорадочное шуршание и топот ног. Все бежали, пока «бездушный верзила» не передумал.

Через три минуты офис опустел.

Владислав Кипелов закрыл дверь кабинета. Я услышала тихий, металлический щелчок замка. Я вскочила на ноги.

Он медленно повернулся ко мне, поигрывая диктофоном. Запись все еще шла. В сумеречном свете его глаза казались почти черными.