Беру и помню

1.

Сначала, как водится, явились мертвые сестры. Домна привычно неулыбчивая. Молодая совсем, даже юная, какой была, должно, до революции. Русые косы вокруг головы, нарядное шерстяное платье с кружевным воротником, но губы сжаты непреклонно.

А вот Аглашка пришла звонкая, вся искрящаяся радостью. Даже во сне от нее тепло и весело было – и Воля все тянулась согреться, как озябшими руками к зимнему костру. Села на постели, комкая рубашку, вытерла мокрые щеки, зашмыгала носом. Вот поди ж ты, днем ей по сестрам не плачется. Если трезвая, конечно.

На рассвете приснились живые, чтоб им провалиться. Счастливая чета Решетниковых с черноглазой дочкой. Воля снова вскочила, как встрепанная, чуть не час пялила глаза в окно. Из-за стекла на нее смотрело такое же хмурое утро. Постучала кулаком по груди, унимая сбившееся с ритма сердце. Сколько лет прошло, а все равно болит. На погоду разве? Как тот осколок, что засел в бедре под Кенигсбергом. Врач так и сказал, вытащить, мол, вытащим, а вот ногу тебе, милая, раскурочим. Обратно собрать, может, и не получится. Она махнула рукой: пусть заживает, как есть. Ну, прихрамывает Воля Тимофеевна, не без этого. В глаза не бросается, у доски она хоть целый день стоять может. Что ей, фронтовичке, на модных каблуках ходить? Или польки-вальсы танцевать?

Про вальс подумалось, потому что Домна приснилась. Когда они с Аглашкой не могли заснуть от голода (ух, как резало в животе!), сестра рассказывала сказки. Про заморских царевен, что живут во дворцах, спят на серебре, едят на золоте. Во дворцах тех – Домна говорила – тепло и светло от сотен свечей. По вечерам царевны собираются в самой большой и роскошной зале, чтобы танцевать вальс. Домна, исхудавшая до прозрачности, нетвердо поднималась на ноги тогда, выпрямляла спину, приседала в поклоне. Потом расправляла латаный подол, гордо откидывала голову – и кружилась в вальсе, уложив руку на чье-то невидимое плечо. Голодные малявки забывали хныкать и завороженно смотрели на сестру. Детская цепкая память сохранила детали той страшной петроградской зимы: промерзшая пустая комната со щелями в стенах, сквозняки, крысиный писк и шорохи по углам. Домна заворачивала сестренок в какое-то тряпье, прижимала к себе и наказывала не бояться. Испугаешься – пропадешь, так она всегда говорила. Сама караулила до утра, не выпускала из рук кочергу. С тех пор, как услышала, что в соседней квартире (там тоже ютились «бывшие») крысы обгрызли ребенку пальцы на ногах.

Танцующая вальс Домна была красивой. Даже прекрасной, как та заморская царевна. И сильной, как сама мать-сыра земля, но это Прасковья уже потом поняла. Когда чуть подросла и стала Волей.

Страха Воля не помнила, только холод и голод. Страх отводила восемнадцатилетняя Домна, старшая, ставшая трехлетней Прасковье и двухлетней Аглае нерушимой стеной. А вот беду отвести не сумела: мама умерла в больнице. Пневмония, двусторонняя. В тот день Домна несла ей яблоко, манную крупу и полфунта сырого хлеба. Хлеб и манку сменяла на связанную из чудом добытой пряжи шальку, а яблоко - украла. Получила батогом по спине, но сумела убежать, шлепая разбитыми башмаками, метнулась в какую-то подворотню на Сенной, затаилась. И была счастлива, представляя, как обрадуется больная. То яблоко они с Аглашей ели целый день: строгая Домна стругала тоненькие, почти прозрачные ломтики, выдавала по одному. Девчонки, понятно, не знали, но именно в тот стылый февральский вечер под завывание ветра Домна поклялась, что сестренок убережет. Украдет, если еще раз случится, а надо будет – так и убьет. Но Праша с Аглаей останутся в живых.

Бог миловал, убивать никого не пришлось. Домна притащилась в больницу назавтра забирать тело мачехи, Сабуровой Анны Петровны – и свалилась в голодный обморок на лестнице. Когда очнулась, перед ней замаячила кожаная куртка с красным лицом. Лицо оказалось Федькой Остапчуком, революционным матросом. Остапчук был пьян и взволнован: в этом состоянии он пребывал с того самого памятного выстрела «Авроры». Когда ему чуть не под ноги упала девушка с заострившимся, как у покойницы, носом, Федька матерно выругался. Потом пригляделся получше: из-под драного платка русые косы чуть не в руку толщиной. Ничего себе девка, справная, молоденькая. Подкормить только что…

Воля жгуче стыдилась, что матери совсем не помнит, только по сестриным рассказам. Отца вот запомнила, но смутно: что-то большое, шумное, веселое. Смазные сапоги, окладистая борода чуть не до самых глаз. Голос громовой, под стать внешности, раскатистый смех.

«Вот же дал Бог одних девок: от первой жены Домашка, от второй Прашка да Глашка», - шутливо жаловался отец приятелям. – «Замуж как их выдавать буду?».

От забот Тимофея Силантьевича Сабурова, купца второй гильдии, избавила грянувшая революция. Петроград сначала зашумел, заполоскался алым цветом, а потом рассыпался, раскрошился. И озверел.

А Решетниковы все же не к добру приснились, это уж как пить дать. Теперь нипочем не уснуть. Единственный, между прочим, настоящий выходной на неделе, завтра с классом на картошку ехать. Воля Тимофеевна еще повздыхала и поворочалась на кровати, потом пошлепала на кухню. Пол был влажным, Томка, наверное, постаралась. Пришла со смены и намыла. И постираться успела: на веревке сохли безразмерные лифчик с панталонами, стыдливо прикрытые белым форменным халатом. Воля поставила греться воду, вернулась в комнату. В жестянке с кофе уже виднелось дно, а уж как она экономила – пила не по три чашки в день, а по две, небольших. Сощурилась на маленькие ходики над дверным проемом: начало седьмого.

Вот как у Вольки не по-людски получилось: война проклятая подарила и любовь – первого и единственного на свете мужчину – и подругу, вместе не один пуд соли съеден. А мирная жизнь, за которую они боролись и умирали – все это разом отняла. Вообще, конечно, жаловаться ей грех: сколько пригожих девчонок без женихов остались, коротают век незамужницами. А сколько таких погибло на войне да под бомбежками? Сколько без вести пропало, как Аглая?