Бесчастный поход

От дяди ни пяди. ( быль.)

…Прошли года. Усталый странник седой как лунь, приглуховатый,
подслеповатый и сгорблённый к станице этой подходил.
Узнав станичные строенья, стал на колени и молился:
«Благодарю тебя, о Боже! Сподобил ты меня достичь

святой моей родной сторонки, что даровал ты мне отраду,
мою последнюю отраду – в родимом доме помереть…».
И, утолив больную душу молитвой благостною этой,
он встал с колен и огляделся, не узнавая ничего.

Тем часом солнце золотое за тёмный лес уже спускалось,
и встали горы выше тучи, и свод небесный затемнел….
Куда ему слепому старцу!.. Как разглядеть, что здесь кладбище,
одни развалины глухие среди запущенных садов.

Пошёл он медленно станицей, места родные узнавая,
а слёзы радости мешали ему всё толком рассмотреть.
Вот здесь станичные ворота когда-то с вышкою стояли,
и к сердцу здесь его прижала в последний раз, рыдая, мать!..

(Потом маманя Секлетея* на берег часто выходила
и, вёдра в Терек опуская, так часто жалилась ему:
«Горыныч, чует моё сердце, что не придёт домой Ванюша,
что не увижу я кровинку, а тут и сон какой дурной…»).

Да, страшен сон… да милость Божья его в боях оборонила,
а материнская молитва от смерти бедного спасла…
…А вот и двор, где бегал в детстве, где мать порой ему кричала,
скрывая нежность и заботу: «Поди, Ванюш, дам молочка!..».

А дома нет. Господь, наверно, давно уже распорядился…
Сгорело всё здесь без остатку и, видно, некому тут жить!
Пошёл к соседям, там такое ж, беда такая же случилась,
на третий двор – и там руины… «Да что же здесь произошло?!

Пусть я глухой и недослышу ни песнь, ни говора казаков,
пусть я слепой и недовижу в вечерних окнах тусклый свет…
Но не одной души не встретил… Куда ж станишники девались?
Не уж-то вышли на тревогу или спалили нас враги?..».

Пошёл на берег. Кроткий Терек, за лето сильно исхудавший,
купал в воде златые звёзды, баюкал светлую Луну.

Присел на высохшую каршу* и стал смотреть на Терек быстрый…
К утру от свежести осенней, да и от слабости прозяб.
Но задремал… и слышит голос: «Откуда дедушка здесь взялся?..
надысь*, когда прошли дозором, нихто здесь, братцы, не сидел…».

Открыл глаза, коней увидел, черкески строгие казачьи,
и тут, не выдержав, заплакал: "Храни, Господь, вас, молодцы!..».
«Пойдём-ка, дядя, к есаулу*…», «Замёрз, поди…, одень-ка бурку…»,
«Откуда к нам забрёл, болезный?..»,– гутарют тихо казаки.

Пришли… дедуньку накормили, и бурку тёплую надели
и вопрошать тихонько стали; и вот что он им рассказал:
«Природный я казак гребенский станицы нашея Червлёной,
Иван по имени пропащий, Ивана Дёмушкина сын…

…В тот год собрали по станицам сынов казачьих самых смелых,
и я попал в одну из сотен и дядя мой, наставник мой.
Он тоже был в ту пору молод, на десять лет меня постарше,
лихой рубака и наездник, любимец всех станичных баб.

От матерей, отцов родимых дано было благославленье,
навек с родными распрощавшись, мы с Богом тронулися в путь.
Коней нам дали самых лучших, чтоб трудный путь наш был полегче,
и саквы* матери уклали, отцы же – ружья и клинки.

Я был без бати сиротою (отец утоп, когда был мал я,
рыбачил в Тереке сердешный, та, видно, жирный был карась…).
Маманя, ить, не хуже прочих меня в поход тот снарядила,
и конь у нас был кабардинец*, ещё купила жеребком.

Два года рос скакун со мною, из рук моих ел-пил товарищ,
за мною бегал собачонкой и был Гнедком – по масти, знать.
Для казака его коняшка ближей жены, роднее братки,
в бою он – грозное оружье, по жизни – самый лучший друг!

В степи от холода укроет, от злых волков порой уносит
и всё, конешно, понимает, когда ты с ним заводишь речь…
Кинжал и шашку мне купила тогда ж... из горскаго булату,
железо он рубал, не тупясь, сверкая грозной молыньёй.

С сукна тугие ноговицы* и шапку чёрного барана,
а также бурку чёрной масти, ружьё с патроном, хазыри*.
Наш боевой наряд, по сути, от кабардинцев и адыгов,
они – джигиты и вояки, и казаков такая ж стать.

Да и казачки наши тоже по виду будто кабардинки,
бешмет поверх рубахи носят с тугим расшитым пояском.
А на груди их ожерелье из дорогих монет одето,
что значит – сколько в них сокровищ! в грудях девиц и матерей.

На голове у них надето из белых шёлков покрывало,
что тоже, значить, сообщает, как чист и тих их женский нрав…
Итак, в поход мы отправлялись и собрались под Гурьев-градом,
а, кроме нас, нас ещё там было пятнадцать сотен яицких*.

А, кроме их, драгунских* сотня и сотни две пришли от терцев*,
четыре тысячи солдатских пришли... – таков царёв указ.
И вот поход наш бесталанный весной и начался оттуда,
начальник был нам князь Черкасский*, Довлет-Бекович из черкес.

Хоть сам он был из черкесов, его отцы царям служили,
был капитаном он гвардейским, а нам – отец и командир.
И были с ним два родных брата, Сеунш был вместе с Акмурзою,
они в поход с ним отправлялись, чины и честь себе добыть.

Жена его с двумя дитями, когда князь в Гурьев отправлялся,
пришла из Астрахани мужа в поход злосчастный проводить.
А, проводив, когда по Волге домой на лодке возвращались,
то вихорь лодку опрокинул – и потерял семейство князь.

Про то мы позже всё узнали от вестового, что был прислан,
и стал наш князь чернее тучи, но это первый был удар…
Через неделю, через две ли посля прошедшей Красной Горки
мы покидали Гурьев город и в степь безлюдную вошли.

Она тянулась перед нами, конца ей не было и краю;
Жары такие наступали, как на Успение у нас.
Потом в краю песков сыпучих водою горькой и солёной
сухарь казённый запивали, доев домашний пирожок.

Где рос бурьян, трава какая, там сварим тощенькую кашку,
а повезёт убить сайгака, то запечём в костре мясца.
Конём сайгаков не догонишь, хоть будь он царскаго заводу,
мы научились у яицких их из засады добывать.

А кони крепко исхудали, за месяц, стали стал-быть падать
к бирючьей* радости на пищу, да и степному шакалью.
Да, што там кони! Если даже у нас казённые верблюды
не пережили жар пустыни и дохли ровно в осень мух.

А на восьмой уже неделе дошли до двух озёр огромных,
хоть по пути на нас при этом два раза стали нападать.
Хивинским ханом подкупные, пришли киргизы и трухмены*;
уж мы тогда повеселились, погнав халатников взашей.

Яицким было то на диво, как супротив их пик огромных
мы в шашки с гиканьем ходили по-кабардински, без огляд...
А те бегли, бросая пики, в бескрайнем поле исчезали;
а мы собрали эти пики, чтоб на костры потом рубить.

Дрова нарубим – кашу сварим, не очень-то и унывали,
хоть было трудно и опасно, но нас не зря таких нашли.
Всегда в опасные походы уходит юность на погибель:
легко их раны заживают, легко от пули умирать…

Вот у озёр мы крепко стали, велел нам князь окопы делать.
Пошёл на нас сам хан хивинский с несметной силой басурман.
Со всех сторон на нас напали, окопы были нам спасеньем….
Три дня мы с этой силой бились, а на четвёртый – стали гнать!

Погибло их поболе тыщи, а нас – не более десятка,
таким он был тогда удачнымпоследний наш победный день!..
На пятый день к нам хан хивинский прислал посольство с замиреньем,
а нам того и надо было – мы шли к ним с миром-то тогда.

А тут небесное виденье случилось в этот день несчастный,
явилось после полуденья, когда мы встали на привал.
Пекло оно немилосердно, пустыни знойное светило,
и не одной на небе тучки!.. ( Да там их летом не сыскать).

Вдруг солнце быстро стало меркнуть, закрывшись чёрной сковородкой;
остался только тонкий месяцв одну минуту от него.
В отряде сразу все притихли, перепугались не на шутку,
а наши кони и верблюды ежились, словно рядом зверь.

В отряде были и татары*, увидя месяц мусульманский,
свои раскинули епанчи, алаха стали прославлять…

Прошло чуть больше получаса, мы только в ужасе молились:
«Спаси нас, Господе Иисусе!..». А тут и солнышко взошло.
Как будто не было затменья и мрака бесовского в небе.
И снова говор стал в отряде, да только был он не весёл…

Все казаки, кто был постарше, да из купцов, да из драгунов,
в один сказали сразу голос: « Сие знаменье не к добру!
Оно на радость махаметам… Теперь алах тут будет править!
И плохо будет с замиреньем…, видать, покинул нас господь!».

Тут хан Бековичу подарки прислал, просил не трогать город,
и князя звал, коварный, в гости – сулил принять и угощать.
Бекович в Хиву с собою три сотни гребенских казачьих,
под кем ещё держались кони, кто сохранил своих коней.

И я, и дядя мой же Иев, мы тоже в то число попали
и, как смогли, принарядились, коней украсив серебром*.
А Хивы – город был огромный, вокруг стена со рвом стояла,
и стены были с каланчами, да только улицы кривы...

Нас у ворот уже встречали толпа из знати и вельможи,
и, князю кланяяся низко, шипели нам, исподтишка:
«Черкез-казак якши сиводня раки* покушать много будет!..».
И угостили нас ракою, до самой смерти не забыть...

И вот когда ввели нас в город, а там ждала уже засада:
одна орда напала с фронта, вторая тоже – только в тыл.
И грянул бой, не бой – а бойня, на этих улицах-кривулях,
где в три коня нельзя проехать, не зацепив стены ногой.

А были там дома из глины, дома, и крыши, и ограды;
казалось можно бы прорваться, но тут захлопнулся капкан!
По нам ударили и сверху: с заборов, крыш, деревьев, окон…
Со всех сторон летели камни, со всех сторон был посвист пуль.

А с крыш трёхсаженные пики по нам ударили коварно…
Зимой на Яике острогой вот так же рыбу там багрят!
Старшины дали нам команду: «С коня долой!» и «Ружья в руки!».
Потом, ещё успев добавить: « А ну-тка, в кучу становись!..».

В какую кучу?! Коли лошадь не может здеся развернуться,
но всё же бились мы, ребята!.. За просто так, за интерес!

В растяжку бились, бились скопом, и не за жизню, ить, а на смерть,
и на ногах, и на коленях, потом и лёжа уж дрались!
А раненых там было много: враги стреляли в нас неловко.
А как стрельнёшь, за трубы прячась, ещё при этом попадать?

А кто из них был посмелее, стреляя, лихо выставлялся,
валился с крыши с пулей в сердце, а то и в глаз, а то и в лоб….
Мы, гребенцы, стрелять умеем, и даже грамоту не учим,
чтоб только зрение не портить; абреки знают выстрел наш.

В переполохе наши ж кони от страха раненых топтали,
потом проклятые хивинцы их стали, твари, дорезать.
Нихто в трущобах тех не выжил, все полегли там честной смертью.
Потом враги не пощадили и трупов наших казаков.

Отрезать головы убитым, потом носить их с дикой пляской,
надев на пики, по базарам хивинцы в этом мастера.
Не благородные адыги, не смелый воин кабардинский,
они не знают честной схватки…, как их степное шакальё!

…А князя нашего схватили, (в бою Довлет легко был ранен),
и во дворце под пыткой стали, приказ к отряду вымучать.
Чтоб расходился он частями по разным всяческим аулам:
как будто, значить, на квартиры, на самом деле – погибать.

Одних побили, растерзали, других в ясыри повернули
и по дворам их разобрали, где им в рабах, стал быть, пропасть…

А князь Бекович наш Черкасский, как подписал приказ под пыткой,
подвергнут, был дальнейшим пыткам, его тиранить стали всласть.
С него живого драли кожу, то – с головы, а то и дальше:
и с рук, и с ног потом сдирали и приговаривали при том:

«Ты не ходи, Довлет, к нам в землю, Амударьи не отнимай-ка,
и золотых песков не надо искать идти в хивинский край!».
Но, правда, братьев князя мучить и убивать они не стали;
жестокий хан, как мусульманов, домой их с миром отпустил…

Теперь вы спросите: а как же я уцелел в жестокой бойне,
спросить легко, да что ответить, про то я сам не смог прознать…
Такой закон в казачьем войске*: наставник – главный твой начальник,
бойцу он юному поможет, собой закроет от врага.

А для бойца, какой помладше, закон понять не трудно будет:
на пядь от дяди не отходишь, и он тебя в бою спасёт.
Когда приказ «С коня!..» нам дали, от дяди был тогда я сбоку,
а он велел держать коней мне (уж дюжа билися они!):

«Держи коней, Ванюша, крепче и не робей, Бог даст, прорвёмся,
вот отмахаемся, и снова «на-кОнь» – поганцев станем гнать!
И тут покойник изругался всё так не ладными словами,
но камнем в голову мне дали, я рухнул под ноги коням…

И сколько был я без сознанья, сказать уж точно не сумею,
очнулся только не на радость, а на несчастие своё.
Вокруг меня хивинцы встали, надели цепь как на собаку,
а тут и голову на пике я дяди Йева увидал…

С того же дня и началася моя несладкая неволя,
и нету каторги той злее, чем в ясырях* в Хиве, в плену.
…Я целый век у них был в рабстве, меня кормить-то забывали,
то продавали как скотину, то отдавали за долги.

Таким путём, от басурмана переходя уже к другому,
попал я в Персию случайно, Стрелкова встретил там Петра.
Он был из Шадринской станицы, на год всего меня постарше,
и тожа выжил в этой свалке, и тож попал в поганый плен.

Два казака – уже и войско, с Петром мы сразу же взбодрились,
бежать решили с ним из плена, рискнули мы – и вот я здесь!
Мы через горы шли на север, по перевалам горским снежным;
и вот теперь достигли дома, теперь я с вами, казаки!..».

Рассказчик смолк и все молчали, у всех в глазах стояли слёзы,
мужчин погибших вспоминали, своё сиротство и вдовство.
«Спаси Христос вас, дядя Ваня, – один казак сказал с поклоном:
за ваши муки и несчастья, за ваш рассказ про тот поход.

Теперь мы знаем, что случилось, какой конец отцы принЯли…
В тот год сирот в станице стало, как не бывало никогда.
Тарасов, Федюшкин, Сергеев, Екимов, Тиханов и Павлов –
нас по отцам тогда прозвали, чтоб память, значить, сохранить!

Пойдём помянем их, казаки! Пойдёмте с нами, дядя Ваня…
В любой семье теперь живите, и будь Вам слава и почёт.
Вас как отца любить мы будем, покойной жизни Вам в станице,
и есаул Фролов, наш старший, Вам будет кланяться всегда…».

Одна нестарая казачка, что тут вдовой недавно стала,
(её казак погиб в дозоре, сражаясь с бандой в прошлый год),
на «старика» хитро взглянула: «Зайдём в мой курень, дядя Ваня.
Быть может, по сердцу придутся моё хозяйство и мой дом!..».

Пошёл он к ней – и там остался. Она его чуть подлечила,
заботой нежной окружала, и он ожил как дуб весной.
Он был казак ещё не старый, и сил мужских в плену не стратил,
и видно всё у них сложилось: она как вишня зацвела.

Её Андрюнъкина Наталья раз по-подружески спросила:
«Ну, как с дедунькой вам живётьси? Небось, пускаить погулять?».
Мария (так вдовицу звали) глазами чёрными сверкнула:
«Вы б только лясы разводили!.. та, чё вы знаете в любви!

Гляди, дитя ношу под сердцем, – живот дала пощупать дружке:
он и казак, он и работник – таких на свете поискать!».
И снова Дёмушкиных племя в станице стало разживаться,
и пережило все невзгоды: живёт и, дай Бог, будет жить!

А я ж рассказ пока закончу, и сам устал и вам охота
от дней суровых отвернуться, вернуться в свой привычный мир.

…А где-то сотня выезжает неровным строем из станицы,
поднявшись в гору по дороге, сошли служивые с коней.
На церковь дружно помолились, а кто-то даже прослезился,
вскочили в сёдла по команде, и скрылась сотня за горой!

Комментарии.

Легенда – легенда станицы Червлёная.
Гребенцов и гребеничек – гребенских казаков и казачек.
Цветов как в Троицу набрали – у гребенских казачек существует обычай: в Троицын день и в другие весенние праздники водить хороводы на берегу Терека, плести венки из цветов и листьев и пускать их по течению реки.
Воровать – творить беззаконие, разбойничать
Князья – уорки.
Сунча-река – река Сунжа.
Чихирь – красное горское вино.
Секлетея – история сохранила имя матери участника хивинского похода 1717г. Ивана Ивановича Дёмушкина – Секлетея Ивановна.
Карша – выброшенная на берег водами Терека коряга.
Надысь – здесь: недавно.
…к есаулу – есаул Фролов был в то время старшиной станицы Червлёная.
Саквы – седельные сумки в экипировке лошади.
Конь кабардинец – лошадь кабардинкой породы, славящаяся своей выносливостью, силой, скаковыми качествами и умением ходить в горах.
Ноговицы – суконные н. плотно облегали берцовые части ног и предохраняли ноги от растяжения при езде на коротких стременах.
Хазыри – газыри, деревянные, отделанные в кость или в серебро патронники, нашитые на груди черкески, горского или казачьего кафтана.
Яицких – здесь имеются ввиду уральские, а по-старому яицкие, казаки.
Сотня драгунских – 100 драгун.
Терцы – терские казаки.
Князь Черкасский – гвардии капитан князь Довлеет-Гирей, а в св. крещении Александр Бекович-Черкасский, потомок заслуженного рода князей Черкасских, которые всячески помогали России утвердиться на Кавказе.
Бирюк – волк.
Татары – здесь: люди мусульманской веры.
Епанчи – здесь: круглый войлочный плащ, бурка.
Украсив серебром – здесь: наборной серебряной сбруей.
Рака – домашнего изготовления спиртной напиток.
…в казачьем войске – в Гребенском, а позже и в Терском казачьем войске, подобно горским воинственным народам, существовала такая практика приобщения юноши к военной службе: сначала коноводом, затем участие в малоопасных операциях, а уже после такой поэтапной подготовки – участие в схватках под присмотром наставника - родственника: дяди или двоюродного (старшего) брата, который в минуту смертельной опасности грудью закрывал молодого родственника. Родной брат, как и отец не могли быть наставниками, т.к. от семьи на службу брали одного мужчину.
Ясыри – от киргизск. джасыр, пленники в виде добычи, невольники, рабы.