Беседы о прекрасном

Попытка № 1. "Ох уж этот Мураками!"

— Тварь. 

Это звучное и ёмкое слово, произнесённое моей подругой Викой после выпитой залпом Маргариты, стало гимном сегодняшнего вечера. И уже не понять, говорила она это об официанте, что умудрился пролить на неё мою Кубу Либре, или о Станиславском, что стал главным объектом нашей затянувшейся беседы. За весь вечер, проведённый бок о бок с кадровиками из здешнего мехзавода, что по несчастью выбрали единственный нормальный бар в городе для своего новогоднего корпоратива, мы успели пройти длинный путь от «ну может он и прав был» до «сука, да как он смел вообще, тварь эдакая, говорить, что ты тупая». А нужна-то была всего бутылка Просекко, распитая на двоих, скидки на барное меню и пара тупых подкатов от кадровиков, чтобы этот вечер утратил свой былой лоск.

На фоне играла уж больно нафталиновая попса — в баре был вечер 80-х — а в голове царил хаос из совершенно бессвязных мыслей. В отличие от стойкой Виктории, что уже успела заказать третий коктейль и незаметно для самой себя пританцовывала под завывания Миража, я не могла отделаться от назойливых мыслей о событиях двухнедельной давности. «Тварь», как его удачно окрестила моя изрядно подвыпившая подруга, то и дело мерещился мне в ярких бликах светомузыки, и, всякий раз натыкаясь на марево с голубыми сияющими глазами, я видела ту презренную ухмылку, с которой он распрощался со мной в день нашей первой и пока единственной встречи.

— Варвара, — Вика с силой хлопнула по столу, обращая моё внимание, — судя по вашему печальному взгляду, вы слишком трезва.

Эта фраза не сулила ничего хорошего, а потому я лишь улыбнулась и отрицательно покачала головой. Вике это явно не понравилось.

— Ну и что теперь, так и будешь сидеть здесь и трепать нам нервы из-за этого Станислава?

— Станиславского, — исправила я её.

— Та хоть Тарковского, мне пофиг, — огрызнулась Вика, поправляя сбившиеся светлые кудри. — Паскуда он, понятно тебе?

Не скрою, в словах моей подруги была истина — Вика, в конце концов, всегда умела тонко подмечать человеческие изъяны, — но от чего-то согласиться с ней я даже в пьяном аллюре не могла. Тихий женский голос — такой знакомый, с лёгкой хрипотой и нарочито манерной интонацией советского диктора, — продолжал нашёптывать «Ты могла лучше, Варвара», а в приглушённом свете ночного бара мелькнуло уже совсем другое лицо. От накативших мыслей на душе стало как-то тяжко, а пить перехотелось окончательно.

— Говоришь так, словно он тебе незачет поставил, — с безрадостной ухмылкой ответила я, отодвигая от себя недопитый коктейль.

— Ещё скажи, что я не права и он тебя совсем не довёл?! — Вика нервно взмахнула рукой, едва не сбивая со стола пару бокалов. В этот миг проходящий мимо официант одарил нас угрюмым взглядом, но мою охмелевшую и в край осмелевшую подругу это не смутило. — Думаешь, я не видела, какая ты дёрганая была весь вечер? А всё из-за какого-то ублюдка, что решил на тебе отыграться.

Порою мне кажется, что главная роль друзей в моей жизни — это оправдывать любые последствия совершённых мною ошибок. Вика продолжала сыпать гневными оскорблениями, в которых фамилия Станиславский часто соседствовала с красочными эпитетами в стиле Маяковского и Бродского, а я всё меньше вслушивалась в её слова, стараясь поймать разлетающуюся от её бурных жестов столовую утварь. Под конец этого длинного монолога, припечатанного большим глотком свежей Маргариты, скребущее чувство отчаяния так и не отступило, зато сухой менторский голос в голове поутих и это безмерно радовало.

Мне даже удалось выдавить из себя почти искреннюю улыбку.

— Да всё нормально, — сказала я с притворным энтузиазмом. — Сдам его через неделю и забуду на всю оставшуюся жизнь.

Сколь бы пустыми не были сказанные мною слова, Вика, охмелевшая окончательно в душном зале ночного бара, в них поверила. Ну, или умело сделала вид. В любом случае на лице её засияла улыбка во все тридцать два, а в руке вновь оказался бокал с Маргаритой.

— Ну, за это стоит вы… — начала она, но торжественный тост оборвало тихое жужжание мобильного. Вика с опаской взглянула на экран, где в самом центре красным мелькала надпись «Входящий вызов от абонента: Мама». — Блин, — чертыхнулась она, судорожно вставая с высокого барного стула.

— Что там?

— Ничего, посиди здесь, — отмахнулась Вика, натягивая пальто. — Я сейчас вернусь.

Она выбежала из зала, пробираясь сквозь толпы пьяных работников мехзавода, что столпились в проходе, продолжая вечерние танцы, и юркнула в приоткрытую дверь, скрывшись в ночной тьме. Я просидела за столом ещё минут десять, наслаждаясь хит парадом восьмидесятых, пока не поймала семенящего мимо официанта и не попросила счет. Оставаться в баре было бесполезно, ведь если Вике звонила мать — значит, их вечерние посиделки пришли к своему концу.

Мы с Викой были ровесницами — родились с разницей всего в месяц. Обеим по двадцать три, обе имеем незаконченное высшее и целую прорву вредных привычек, но порой мне кажется, что между нами залегла просто таки огромная пропасть и имя ей — семья Наумовых. Они были предпринимателями среднего пошиба — владели мебельной фабрикой на окраине города и заимели славу главных снобов здешних краев. О странных причудах четы Наумовых я слыхала давно — ещё с тех пор, как впервые увидела главу их семейства на одном из наших факультетских конкурсов красоты мисс-юрфак, которые он спонсировал. Это было пять лет назад, и я как сейчас помню его речь о чести студента, которую он провозгласил перед тем, как вручить своей дочери корону победительницы. Награду Вика так и не приняла, зато словила порцию отборной травли от наших одногруппников.