Беседы о прекрасном

Попытка № 3. Старый Новый Год

Дни на закате зимних праздников стали моим едва ли не главным испытанием в году. Это, как и большинство новых ощущений, пришло в мою жизнь с одиночеством — в один миг, примерно год назад, я проснулась в пустой квартире, взглянула на календарь, что отмерил одиннадцатый день нового года, и ощутила, как медленно падаю в бездну тишины. Вокруг было темно и холодно — свет тогда выбило во всей округе из-за сильного снегопада. Вся квартира была заставлена коробками, полузаполненными вещами — какие-то должны были уехать на свалку, какие-то в комиссионку, а парочка, на которых дядя Игорь своим кривоватым почерком написал «Дом», отправятся со мной в новую съемную квартиру.

Я помню, как походя мимо этих коробок в утреннем сумраке, мне казалось, словно я сама где-то там — не здесь, не в этом пустынном холодном жилище, а в тех коробках — расфасована вместе со своими воспоминаниями, зарыта под грамотами и медалями — моими и мамиными, — спрятана от всего мира. Наверное, часть меня всё ещё там, в пыльной кладовке, цепляется за прошлое. Но со временем я всё меньше это замечаю.

Недавно исполнился ровно год со смерти матери. Упуская все детали церковно-богословных традиций, мне было искренне паршиво в эти времена. Масла в огонь подливали мои руководительницы, что буквально заставили взять недельную передышку, как они это называли, после того, как моя коллега Стася вернулась на работу. В такие моменты я предпочитала заваливать себя учёбой или работой, но никак не просиживать днями в своей съемной квартире — в метре от богомерзкой кладовки.

Наверное, поэтому я согласилась впервые за последние несколько недель совершить спонтанную вылазку в город вместе с Викой и какими-то её знакомыми, чьи имена я так и не запомнила.

Мы пошли в один из тихих спальных районов нашего города без четкого плана на вечер, зашли в пару баров, где потеряли часть сопровождающих — очевидно, друзей Вики по её новому увлечению стендапом. Все они громко смеялись над какими-то внутренними, своими шутками, непонятными человеку извне, а когда видели, что я не сильно заинтересована чьими-то пьяными приключениями или очередным неудачным сольником, то начинали хлопать меня по плечу, доливая мартини в мой опустевший бокал. Вика держалась на расстоянии, и мне не было от этого грустно, как бывает детям, что теряют связь с лучшими друзьями. Нет, для неё это к лучшему — в это время и в этом месте она была настоящей — без лишних ужимок и попыток строить из себя святую невинность, что проявлялись в компании её семьи.

Мы пили и гуляли по тихим кварталам окраины до самого вечера, пока город совсем не опустел, а серый пейзаж спальных районов не сокрылся в ночной тьме. Совсем скоро наш путь закончился у одной из старых заброшек, к которой нас привёл один из новых знакомых Вики — высокий полный парень с забавным грубоватым говором. Заходить туда мне категорически не хотелось, но выпитые часом ранее две Маргариты и странные смешки, исходящие от оставшейся парочки Викиных друзей — того самого высокого парня и его, по всей видимости, дамы сердца, — сделали своё дело.

— Пойдём, — сказала Вика, хватая меня за руку у входа. — Тебе здесь понравится.

И не сказать, что она была не права. Внутри, вопреки моим переживаниям, оказался вовсе не наркопритон и даже не бордель, а какой-то новомодный подпольный театр, чью вывеску я не заметила на входе. Сцены здесь не было, ровно как и привычного партера со стройными рядами стульев. У входа нас встретила молодая девушка с лиловыми волосами, что вручила каждому по небольшому магнитофону с проводными наушниками — аудиогид, пояснила она, — и провела вглубь здания — туда, где начиналось представление. Вокруг было темно из-за приглушённого света настенных ламп, от чего было сложно ориентироваться в пространстве, но девушка рядом с нами явно знала это место наизусть, а потому смело брела через пустые залы старого советского отеля.

Всё началось внезапно — вдруг перед нами из тени одного из коридоров появился какой-то мужчина, одетый в форму солдата второй мировой, и начал заливисто рыдать, декламируя стих Симонова*. И вот уже мы брели за ним вглубь этого ветхого здания, проходя по разрушенным комнатам и продолжая слушать длинный монолог последнего солдата ушедшей войны. В наушниках то и дело звучал голос безликого рассказчика и всё это выглядело местами уж больно карикатурно — особенно во времена флешбеков и з прошлого, когда для смены плана приходилось гасить свет во всём здании и временами мне приходилось отводить взгляд от того места, куда убегали актёры. Но всё же была в этом всём какая-то искренность. И только поэтому мы досмотрели до конца.

Иммерсивный театр — так это теперь называлось. Что ж, для столь неискушённого зрителя, как я, это было достойным внимания зрелищем, пусть и порою уж больно сентиментальным.

Смерть настигла одинокого солдата ровно в полночь — он отпрянул от тела матери, застреленной в собственном доме нацистским офицером, и двинулся к нам со своими пистолетом. Впервые я почувствовала, как рушится эта незримая четвёртая стена, когда мужчина в форме проходил мимо каждого из нас, нашёптывая что-то, после чего резкого остановился напротив меня и протянул мне оружие.

— Стреляй, — сказал он. — Избавь меня от боли.

Глядя в его красные от искусственных слёз глаза я лишь отрицательно мотнула головой. Стоящая рядом Вика шепнула «Давай, Варь, это часть представления», но я продолжала испугано смотреть на парня напротив. Только теперь я заметила, как он постарел с нашей первой встречи в холле заброшенного отеля. Искусственная седина и пара глубоких морщин, прорисованных местными гримёрами, сделали из него совсем другого человека. На миг мне показалось, что у ног его вовсе не сгорбившаяся старуха и тогда я сделала шаг назад, вновь отрицательно мотая головой.