Беседы о прекрасном

Попытка № 4. Виктория-победительница

Мой недолгий отпуск закончился совсем скоро — и недели не прошло, как из офиса поступил звонок от Стаси, что слёзно умоляла прийти и помочь ей с оформлением ходатайства о приобщении документов к материалам дела, которое ей поручила вести одна из наших начальниц — Людмила Александровна, наша дорогая госпожа Людмила, — в отместку за Стасины отгулы.

Дело-то было плёвым — какой-то подросток из местной гимназии («Уж не той ли, которую заканчивали все сливки нашей богемы?» — спросила я. «Да, той, что на Восьмого Марта», — ответила Стася), — так вот, этот пацан решил подпортить жизнь своему математику и разукрасил капот его машины фасадной краской из магазина своего отца. Пообещав не вдаваться в подробности, Стася всё же выдала мне, что коли я увижу на дороге новенький BMW с выцветшей от уайт спирита надписью, отсылающей к одному из нелитературных наименований мужского достоинства, то это точно наш клиент. Теперь этот мужчина каким-то образом сумел уломать владельца продуктового магазина по соседству с ним передать записи из камер наблюдения, где четко было видно, как этот парень с бандой хилых, но дерзких одноклассников, портит (или украшает, тут уж как посмотреть) это чудо немецкого автопрома едкой красной краской. Осталось только передать эти записи в суд, взять показания от владельца магазина — и дело будет закрыто. Вот только Стася умудрилась описать всё с таким драматизмом, что даже не заметила мою собственную радость от преждевременного окончания отпуска.

По дороге в офис я сделала то, с чего теперь начинался и заканчивался каждый мой день, — набрала номер дяди в надежде, что он ответит, и, дождавшись, как заветные гудки утихнут, отправила ему очередное незатейливое сообщение, вроде банальных: «Как ты?», «Ты в порядке?», «Могу приехать к тебе на работу?», — или совсем уж отчаянного: «Может, поговорим?». Все они одной стройной колонной встречались с оглушительным молчанием. Однажды, в один из долгих одиноких вечеров я решилась позвонить тёте Ире, хотя и понимала, что в этом ещё меньше толку, чем засыпать дядю своими бессмысленными жестами внимания. Тётя ответила не сразу — на втором звонке она, пропустив несколько гудков, взяла трубку и с холодным спокойствием заявила: «Его здесь нет, Варвара. Ушёл в творческий отпуск». Пьет, — подумалось мне. И это было очень плохо, ведь таких долгих творческих отпусков давно уже не было. Ещё со времён смерти матери.

Глядя уже в нашем со Стасей пыльном кабинете на потухший экран телефона, я всё думала о том чёртовом обручальном кольце. Молчание по ту сторону провода угнетало, оно вызывало только ещё больше вопросов и заставляло воображать худшие их сценариев. В какой-то миг всё это стало невыносимо, и я забросила телефон в сумку, продолжив составлять ходатайство для самого нелепого дела из нашей практики, пока моя коллега по несчастью тихо посмеивалась какому-то ролику из Ютуба.

В офисе царил привычный хаос — госпожа Люда сегодня как с цепи сорвалась из-за грядущего суда по её делу о разбойном грабеже местного ювелирного магазина, а потому в привычном взмыленном состоянии повадилась проходить мимо нашей коморки, что по совместительству была ещё и архивом для старых дел, и кричать что-то вроде: «Станислава, подготовь мне документы на Вавилова!». Вторая дама сердца, Паулина Андреевна (на языке Стаси — Чёрная вдова, — от того, что угробила двух мужей и теперь нас за ними тянет) сегодня отсутствовала по причине очередного любовного приключения, которое она неумело скрывала за формулировкой «деловая поездка». Впрочем, и без неё здесь, в этом филиале ада на земле, работы хватало… Хотя, если взглянуть на мою коллегу, что нацепила наушники, дабы не слышать трёхэтажного мата по ту сторону двери, и смотрела что-то уморительное на своём мобильном, у нас тут был мир да благодать.

Дописав ходатайство, я поставила его перед Стасей, что не глядя закинула его к своей высокой стопке из документов, которую она усердно копила весь последний месяц. Руки вновь тянулись к телефону, но я одёрнула себя и побрела к своему столу с надеждой разобрать хоть половину накопившихся дел. Чтобы не впасть в полную апатию, было принято решение включить висящий на стене телевизор — дешёвую китайскую плазму, которая показывала лишь один региональный канал. Так, под смех Стаси и репортаж из какого-то этно-фестиваля, я взяла одну из папок, что громоздились на моём столе, — дело о краже с незаконным проникновением в жилище, которое вела Паулина Андреевна, — и со вздохом принялась за рутинную бумажную волокиту.

Мне хотелось отвлечься, погрузиться в работу и забыться, но мысли то и дело возвращали к недавнему вечернему диалогу со Станиславским. Я думала о той самой красной папке, которую он постоянно носил с собой, точно сокровище, и пыталась предположить своим, полным стандартных юридических форм и формулировок мозгом, что же может быть там такого, что оно изменило его взгляд на этот мир. В этой работе — и даже такому зелёному клерку, как мне, это известно — бывает всякое. Иной раз, просматривая материалы досудебного расследования по очередному убийству или беседуя со свидетелями разбойных нападений и грабежей, ты невольно ловишь себя на мысли, что видел и слышал всё, что хуже некуда. А хуже случается, всегда случается, вот только такие дела на мой стол никогда не попадут. Для них я — трусоватая девчонка, что жизни не знала, как говорит госпожа Люда. И пока душа желает бороться с высшим злом, руки продолжают машинально заполнять выученные наизусть формы заявлений об отложении судебного разбирательства по делу.

Вскоре, когда крики госпожи Люды стали невыносимо громкими, Стася со вздохом сдёрнула наушники и поплелась в кабинет начальства, тихо бубня себе под нос проклятья. Оставшись наедине в нашей каморке, я захлопнула большую папку с делом о краже, и откинулась на шаткую спинку своего кресла. Взгляд мой стал блуждать вдоль захламлённых полок с материалами старых дел, которые давно пора было разобрать, да всё руки не доходят, а слух резал мерзкий голос диктора из наших региональных новостей. Внутри разгоралось желание сделать что-то непоправимо глупое, что-то по-детски наивное и недостойное взрослого и рассудительного человека. Молчавший последние несколько дней телефон только ещё больше раззадоривал. Это было всего лишь любопытство, глупый порыв, который я подавляла ещё со времён нашей последней встречи. Но теперь, как истинный ребёнок, что сумел спрятаться от всего мира в своей тесной пыльной каморке, я всё же решилась поддаться моменту.