Беседы о прекрасном

Попытка № 5.2. Дело № 231

Из материалов дела

— Как часто это повторялось?

— Первые годы — не реже, чем раз в месяц, когда мамы не было или она уже крепко спала. Он был осторожен, не хотел, чтобы об этом кто-то узнал. Он обставлял это как игру, в которой мне нужно было молчать и исполнять его команды. Если делала всё верно — Он меня гладил; пыталась нарушить правила — и Он начинал бить, сперва легко, но с каждой новой ошибкой Он становился злее и к слабым пощёчинам прибавлялись удары в живот, в бок, по ногам тоже бил. Он же ментом работал — знал, куда нужно бить, чтобы следов не осталось.

— Вы пытались сказать об этом кому-то — маме или бабушке?

— Так случилось, что уже через полгода после той ссоры бабушка слегла с инсультом. У неё было слабое сердце, и она долго не продержалась. После её смерти мне было не к кому идти — мама не поверила бы, для неё Он был почти совершенством. А ещё она боялась Его. Иногда вечером я слышала, как они ссорились, а потом Он уходил, оставляя мать рыдать в комнате с синяками по всему телу. Тогда я надеялась, что она решится и уйдёт. Но она всегда оставалась и на утро продолжала улыбаться так, будто ничего не произошло.

— В материалах допроса значится, что Он угрожал ей.

— Они часто вздорили — сперва тихо, ночью, пока никто не видит. Потом иной раз могли и за столом поругаться. Слушать это было невыносимо, поэтому я часто уходила доедать свой завтрак в комнату — там звук отъезжающих от станции утренних поездов заглушал крики. А потом, года через два, когда мне было четырнадцать, начались угрозы. Не прямые, но я видела — он ненавидел мать. Примерно в то время Он стал чаще заходить в мою комнату. Иногда делал это днём, когда возвращался пораньше с дежурства. Порой заходил рано утро — за пару часов до подъема.

— Тогда, в четырнадцать вы уже понимали, что происходит?

— Да.

— И почему продолжали молчать?

— Страшно было. Я думала, он может что-то сделать со мной или с мамой. Что-то ещё хуже.

— И он это, очевидно, сделал.

— Да.

— Расскажите, как погибла ваша мать. 

***

Большую часть пути мы провели в тишине. Станиславский не изменял своим привычкам и вместо пустого трёпа выкрутил на минимум богомерзкое радио и молча мчал вперёд, рассекая объятые вечерним сумраком районы нашего городка. Сперва я следила за дорогой, пыталась улавливать смену направления и сопоставляла её с выстроившейся в голове картой города. Но потом, когда мы выехали за пределы обветшалой окраины и вновь очутились среди стройных рядов административных зданий, я отпустила эту нить, прекратила смотреть по сторонам и, прикрыв глаза, стала вслушиваться в тихую фольклорную мелодию, что доносилась из динамиков радио.

Спать хотелось немыслимо, а потому после получаса езды по мощёным улочкам центральной части города, я едва не задремала, убаюканная приглушённой музыкой и мерным рокотом мотора. Былая бодрость вернулась лишь в тот миг, как машина заехала в один из дворов-колодцев и медленно притормозила на здешней парковке. Я распахнула заспанные глаза и бегло осмотрелась по сторонам. Типичный тесный двор старого жилого района, что больше напоминал кадры из фильма Балабанова, был явно не тем местом, где располагались офисы юридических компаний.

— Не похоже на офисный центр, — заключила я, выходя вслед за Станиславским из машины.

— Я не привык разделять работу и досуг, — отмахнулся он с усмешкой.

«Что ж, это я уже поняла», — подумалось мне.

Наш недолгий путь слабоосвещённым двором-колодцем закончился высокой металлической дверью подъезда, что распахнулась со скрипом после небольшой махинации Станиславского со старым домофоном. Внутри дом был куда более притягательным, чем снаружи, где старый фасад из пятидесятых покрылся паутиной из трещин, а высокие ледяные иглы, свисающие из края крыши, так и норовили свалиться на чью-то голову. Теперь на месте портрета Ильича или партийного знамени остался лишь покорёженный временем фасад, а вместо партработников дом населяли обычные (или не совсем обычные, если посмотреть на Станиславского) люди.

Пока я размышляла об истории здания, пытаясь всячески отвлечься от навязчивых мыслей о стоящем рядом мужчине, старый лифт, подобравший нас на цокольном этаже, поднимался всё выше. Спустя маленькую вечность он с гулким звуком остановился на нужном нам шестом этаже и раскрыл свои двери, впуская на холодную тёмную лестничную клетку.

Квартира Станиславского скрывалась за массивной дверью, больше подходящей для тюремной камеры, чем для жилого помещения. Внутри оказалось тепло и, к моему удивлению, невероятно просторно. Небольшой коридор, что встретил нас за входом, утопал в широкой гостиной, смежной с внушительных размеров кухней-студией. По правую сторону отходила пара дверей — одни, очевидно, вели к спальне, а вторые были едва ли не мгновенно распахнуты передо мной Станиславским, открыв вид на небольшой кабинет.

— Мой офис, — пояснил он, впуская меня внутрь.

По правде говоря, мне было настолько привычно видеть Станиславского в блёклом интерьере триста двадцатой аудитории, что я на какое-то мгновение потерялась среди изобилия лаконичной тёмной мебели, устланной множеством папок и профильной литературы. Меня завлекала атмосфера этого серого помещения, похожего одновременно на полицейский офис из восьмидесятых и место для вечеринки в стиле лофт, сколь бы хаотичным не был его вид. Оно напоминало мне самого Станиславского — строгое с виду и совершенно беспорядочное, но приятное вблизи.