Беседы о прекрасном

Попытка № 6. Бульварное чтиво

По законам типичного бульварного детектива, всё плохое началось с пропажи. Вдруг из моей сумки подозрительным образом исчезла вещь, которая пусть и утратила былой вес, но всё ещё оставалась важной в контексте моего нынешнего положения. Исчезла зачетка. Это была обычная мелочь — документы терялись и находились (или восстанавливались), — но именно сейчас эта пропажа показалась мне уж больно подозрительной. Я обыскала весь дом — от собственной спальни, где царил педантичный, немного нездоровый порядок, до крохотной кухни, в которой этой вещи и близко быть не могло. Поиски продолжились на работе. Каморка офиса, до этого убранная мною по приказу начальства, вновь медленно обретала былой хаотичный вид, пока я вынимала папку за папкой, листая их в надежде найти свою пропажу.

Стася, что в тот день внезапно решила подольше задержаться на работе, смотрела на меня с опаской. Она искренне не понимала мои порывы найти что-то столь незначимое и легко заменимое, как зачетка. Всё приговаривала: «Да успокойся ты, никуда она не денется». Но я не унималась. Был во мне, знаете ли, этот огонёк дотошности, первый звоночек к обсессивно-компульсивному расстройству, как говорила моя бывшая подруга, что не позволял бросать дела на полпути и прощать себе даже малейшие оплошности. В детстве за потерю я получала лишь разочарованные материнские взгляды и тихое «Варвара…», а сейчас, спустя почти пятнадцать лет я сама вгоняла себя в ментальную могилу, перекрикивая звучащий на грани подсознания дикторский голос собственными упрёками.

Разбирая свой рабочий стол, на котором стопками были сложены документы по новому делу госпожи Люды, подпирая собой пыльный монитор стационарного компьютера, я уже понимала, что ничего не найду. В отчаянном порыве мне даже пришла в голову мысль написать Станиславскому — то бишь последнему человеку, что держал в руках мою зачетку во время нашей последней неудавшейся пересдачи. Всю последнюю неделю я засыпала его вопросами о деле Дианы, и он неохотно отвечал, но вот уже несколько дней чат был пуст. Станиславский словно пропал из этой реальности — никаких предупредительных звонков, никаких сообщений и планов на следующие пересдачи. Только гробовое молчание. Написать ему о такой мелочи, как моя пропажа, было простым человеческим порывом, наивным поводом вывести нашу беседу из анабиоза. Открыв переписку, я уже не думала о собственной зачетке, — всё, на чём сосредоточилось моё внимание, это надпись вверху экрана «Был в сети три дня назад».

Короткое «Привет, ты не видел мою зачетку?», увы, так и не дошло до своего адресата. В углу экрана замелькала пугающая красная надпись «НЕ УДАЛОСЬ ОТПРАВИТЬ СООБЩЕНИЕ», и в этот миг что-то внутри меня затрепетало от тревоги. Это могли быть проблемы со связью, в старых зданиях такое бывает, — твердила логика, когда я пыталась раз за разом переслать этот текст. «Может, сел у него телефон», — обронила Стася, перед тем, как уйти на уже третий за последний час перекур. И на какое-то время подобные объяснения казались мне логичным.

Усилием воли я заставила себя закончить всю отведённую на сегодня бумажную волокиту, перебрала старые папки, скопившиеся на столе, и отложила в архив дело о том нерадивом учителе гимназии, которое нам посчастливилось закрыть на прошлой неделе. Мне даже удалось упорядочить собственные заметки по делу Дианы Светловой — все те вырезки из газет и пресс-релизов МВД, которые я собирала последнюю неделю в небольшую картонную папку. Рутинная работа отвлекала от навязчивых мыслей, но отнюдь не избавляла от них. И вскоре, ближе к вечеру, когда офис «Центра» опустел и остались только мы со старым охранником, я вновь глядела на экран своего телефона, что выдавал всё те же угрожающе-красные слова.

Очередное сообщение, на этот раз куда более лаконичное «Ты занят?», вновь ушло в пустоту. Глядя на всплывающую красную надпись, я, недолго думая, схватила своё пальто и, позабыв о ночной смене и накопившихся задачах от начальства, выбежала на крыльцо в попытке поймать связь. До тёмного проулка эхом доносился шум машин, что резво мчались Проспектом Революции, и мне невольно вспомнилась наша первая со Станиславским беседа — настоящая, выходящая за рамки взаимных упрёков, что остались в стенах триста двадцатого кабинета. Тогда он сказал, что видит во мне потенциал, и я подумала, что это очередная завуалированная форма издёвки. «Глупая», — упрекнуло подсознание. А теперь, почти вечность спустя мои дрожащие пальцы набирали его номер в попытках унять нарастающую тревогу.

Короткие гудки, доносящиеся из динамиков, оборвались сухим механическим голосом «Аппарат абонента занят или находится вне зоны действия сети…». Дальше я уже не слушала, нервно сбросив трубку. Сколько таких звонков мне пришлось сделать — уже и не припомню. Может парочку, для успокоения совести, а может и несколько десятков, но точно знаю, что каждый из них заканчивался богомерзким механическим голосом и моим протяжным «Блять».

Всё это вдруг показалось затянувшимся кошмаром из страниц бульварного романа, что начался с пропажи совершенно заурядной вещи.

*

Но, как и в любом бульварном детективе, мы не можем забыть о сыщике — главной действующей фигуре, что силой собственной смекалки и невероятной удачи может разгадать любую тайну. Сейчас в этой роли была я — Варвара Николаевна Томина, для своих, то бишь для никого, — просто Варя.

Кто я такая? Неудачница, — отвечу я дикторским голосом из своего подсознания. Мёртвая душа, — скажет с усмешкой Станиславский. Но на проверку все эти определения не больше, чем ярлыки, глупые звания, данные мне другими людьми за сомнительные заслуги. Что же я могу сказать о себе сама — вот в чем был главный вопрос.