Беседы о прекрасном

Попытка № 7. Бояться лучше вместе

Телефон звонил уже, казалось бы, вечность. Его назойливое жужжание разбавляло утреннюю тишину кухни, то и дело перебивая наши с Викой ленивые беседы. В седьмом часу, после самой долгой бессонной ночи в моей жизни, говорить ни о чём не хотелось — лишь мерно перебрасываться обрывистыми фразами, вроде «Кофе бы…» или «Как же болит голова…», чтобы окончательно не уснуть за кухонным столом под въедающееся в подкорку жужжание.

Последние несколько часов прошли для меня в мутном рапиде: воспоминания вспышками всплывали в уме, словно нарезка из хаотичных слайдов, что никак не хотели складываться в цельную, последовательную историю. И лишь вид сидящей напротив девушки, что развалилась на дряхлом стуле, помогал отмотать время вспять и выстроить вновь цепочку из спонтанных событий. Я вспомнила, как Вика вошла в мою квартиру и, едва не споткнувшись о груду наваленных пакетов, тихо выругалась. Тогда же впервые зазвонил её мобильный — на экране высветилось фото матери, и она со вздохом скинула вызов. Расспрашивать я не стала — у нас была ещё целая ночь впереди.

Затем следовала дежурная беседа, начавшаяся с ёмкого «Какого чёрта у тебя здесь происходит?» и закончившаяся у ближайшего мусоропровода, куда полетели остатки моих воспоминаний о прошлом. Донимать расспросами Вика не стала, молча помогая мне навести былой педантичный порядок в квартире. Видеть её с тряпкой для пыли, самолично вымывающую каждый угол опустевшей кладовки, казалось для меня дикостью — кто-кто, а Виктория Наумова была не из тех, кто любил марать руки. Но с каждым часом нашей молчаливой уборки, с каждым новым сброшенным звонком я всё больше понимала, что не узнаю эту девушку. Скопившаяся в ней злость вырывалась наружу с резкими движениями и тихой руганью, которая доносилась до меня из приоткрытой двери кладовки. Казалось, отполируй она до блеска пыльные полки, отмой всю плесень с трухлявого пола, и жить станет легче, а натужная боль внутри уймётся. Но этого не произошло. И в какой-то миг, когда трель телефона не прекращалась вот уже несколько минут, а Викины проклятья внезапно утихли, я бросила надежды оттереть от пятен хозяйский ковёр и со стуком вошла внутрь тесной кладовки.

Вика сидела на полу, упёршись спиной в шаткий стеллаж с бытовой химией, и с нечитаемым взглядом буравила лежащий рядом мобильный, что продолжал сотрясаться от входящих вызовов. На этот раз звонил отец, но сбросить она не спешила. Очередная вспышка в памяти помогла вспомнить, как я осторожно прошла вдоль старых стеллажей (вспомнился мерзкий запах — смесь отсыревшего дерева и дешёвой хлорки) и уселась напротив Вики. Мы молчали до тех пор, пока звуки входящего звонка не утихли и в тесной кладовке не наступила приятная тишина. Моё тихое «Поговорим?» заставило Вику оторвать взгляд от потухшего экрана мобильного и впервые взглянуть мне в глаза. Её лицо выражало злость — детскую, наивную злость на людей, которые слишком заигрались в заботливых родителей. Телефон зазвонил вновь, и Вика не глядя сбросила, после чего устало выдохнула: «Ну, давай поговорим».

Дальше были часы, проведенные за кухонным столом в попытках объясниться-оправдаться-забыться, только бы не молчать. Мы пили горький фруктовый чай («Никакого алкоголя», — сказала я, когда Вика отчаянно посмотрела в сторону моего серванта) и много, слишком много говорили. Я рассказала ей о том, как уволилась с работы, а она поведала, как впервые попробовала выйти на сцену с собственным материалом и полчаса говорила в тишину. Мы сделали по глотку мерзкого чая за собственную (не) удачливость и продолжили вести размеренные беседы.

На очередном звонке от родителей, что был едва ли не мгновенно сброшен, Вика притихла. Я спросила, почему бы попросту не выключить телефон, а она лишь безрадостно усмехнулась и сказала: «Если выключу — они будут тут уже через пять минут». Игры, в которые она играла со своими родителями, меня не сильно забавляли. Ближе к утру, когда Вика уже успела в красках описать мне тот спор, что завязался у них с отцом, она впервые мельком выглянула в окно — жест был мимолётным, но меня он встревожил. Тревога, промелькнувшая в её взгляде, пока она осматривала окрестности нашего старого двора, не давала мне покоя до самого рассвета.

В седьмом часу, когда мерзкий фруктовый чай окончательно остыл, вялые разговоры сошли на нет, а телефон продолжал содрогаться от надоедливого жужжания, я с раздражением выдохнула:

— Да ответь уже!

— Пусть идут к чёрту, — философски изрекла Вика, в очередной раз сбросив вызов.

Своим затуманенным усталостью взглядом я уловила шевеление неподалёку и, лишь присмотревшись, заметила, что это моя непрошеная гостья потягивается, отгоняя накатившую дрёму, и делает неловкие попытки подняться с насиженного места. При одном взгляде на себя в отражении зеркальной дверцы кухонного шкафа Вику будто покоробило, и она с натужным вздохом поплелась в ванную «приводить свою заспанную рожу в порядок».

Я продолжала сидеть на кухне, с упоением сбрасывая входящие вызовы, и размышляла о том, как бы лучше унять нарастающую головную боль. Приняв ударную дозу аспирина, что завалялся в закромах моей аптечки, я вновь покосилась на Викин мобильный. На экране одно за другим всплывали сообщения от безымянных абонентов: «Где ты?», «Возьми трубку!», «Ответь хотя бы отцу!». Непрочитанных СМС накопилось уже больше сотни и я невольно пролистнула их вверх, вчитываясь в обрывистые фразы. Последнее, что высветилось на экране, — сообщение от абонента «Мама»: «Я все равно найду тебя». Телом прошла дрожь. Я заблокировала экран и на негнущихся ногах поплелась к окну, повторяя невольный жест подруги. Во дворе никого не было — только соседский мальчишка выгуливал своего бигля перед тем, как пойти в школу.